Иерархия латентных факторов многодетности в современной семье
Фото: пресс-служба Тульского перинатального центра
Методы и эмпирическая база исследования
Исследование опиралось на смешанную методологию, сочетающую количественные и качественные методы сбора и анализа данных. Основным методом выступило онлайн-анкетирование, реализованное в форме структурированного опроса. Выборка формировалась целевым квотным методом: критерием отбора являлось наличие детей, что позволило сфокусироваться на группе, непосредственно принимающей или планирующей репродуктивные решения. Общий объём выборки составил 201 респондент. Дополнительно были проведены 7 глубинных интервью, позволивших получить детализированные нарративы о мотивах, барьерах и внутренних логиках принятия репродуктивных решений.
Инструментарий исследования — развёрнутая анкета, сконструированная по тематическому принципу и включавшая семь блоков: социально-демографический профиль, репродуктивные установки и планы, роль отца, межпоколенческие связи, влияние цифровой среды, социокультурный контекст и восприятие государственной поддержки. Для измерения уровня вовлечённости отцов использовалась шкала из девяти активностей (от «никогда» до «постоянно»), надёжность которой подтверждена высоким показателем α Кронбаха (α = 0,899). Для выявления латентных структур применялся факторный анализ по методу главных компонент с вращением Варимакс, для группировки респондентов — кластерный анализ. Статистическая обработка данных также включала корреляционный анализ и описательную статистику.
Социально-демографический профиль участников формирует релевантную базу для изучения современных репродуктивных стратегий. Ядро выборки составили лица в возрасте 35–42 лет (36,3%) и 27–34 года (31,8%), находящиеся на пике репродуктивного и профессионального потенциала. Доля молодёжи 19–26 лет — 27,9%. Образовательный уровень характеризуется выраженной академической ориентацией: 62,2% имеют высшее образование, 25,4% — среднее профессиональное. Подавляющее большинство (87,6%) состоят в зарегистрированном браке, 67,7% трудоустроены на полный день.
Структура семьи респондентов отражает современные демографические тренды: 45,3% воспитывают двоих детей, 35,8% — одного ребёнка, 19,9% — троих и более. Именно эта последняя группа, а также семьи на пороге принятия решения о следующем ребёнке представляют наибольший интерес для анализа латентных факторов многодетности. Жилищные условия распределились следующим образом: 35,3% имеют собственное жильё без обременений, 36,3% выплачивают ипотеку, 22,9% арендуют жильё. При этом выявлена связь жилищных условий с возрастом и количеством детей: респонденты 35–42 лет чаще имеют собственное жильё, тогда как молодёжь 19–26 лет в основном арендует или проживает с родственниками; семьи с двумя детьми преимущественно располагают собственной недвижимостью (86,8%).
Половозрастная структура опрошенных представлена на Рисунке 1.
Анализ репродуктивных установок зафиксировал выраженный ценностно-практический диссонанс, характерный для обществ, прошедших второй демографический переход. При высокой экзистенциальной значимости родительства (средний балл 4,22 из пяти по утверждению «быть родителем — одна из главных целей в жизни») конкретные репродуктивные планы демонстрируют крайнюю осторожность: лишь 3,5% определённо планируют рождение следующего ребёнка, 31,8% «скорее планируют», а 23,4% находятся в состоянии неопределённости. Утилитарные мотивы — расчёт на поддержку в старости (3,44) и боязнь одиночества (2,24) — отходят на второй план. Показательно и отсутствие жёстких нормативных установок относительно «идеальной» модели семьи: нейтральные оценки как однодетной (2,66), так и многодетной семьи (2,87) свидетельствуют о дестандартизации семейных сценариев. Именно этот разрыв между высокой ценностью родительства и низкой готовностью к конкретным действиям актуализирует обращение к анализу латентных факторов, составляющих предмет исследования.
Результаты исследования
Анализ данных убедительно демонстрирует, что существующий арсенал государственных мер поддержки семей с детьми (материнский капитал, пособия, льготная ипотека) оказывает существенно ограниченное влияние на принятие решений о рождении последующих детей. Историческая динамика подтверждает эту тенденцию: введение масштабных мер с 2007 года дало заметный импульс и обеспечило устойчивый рост суммарного коэффициента рождаемости вплоть до 2015–2016 годов. Однако последующее и продолжающееся по сей день снижение, особенно выраженное в отношении вторых и последующих детей, указывает на исчерпание демографического потенциала традиционных инструментов в их текущей конфигурации (Рисунок 2).
Эмпирические данные фиксируют системный кризис эффективности государственной поддержки, проявляющийся на трёх уровнях.
Первый — информационно-административный: несмотря на долгосрочное существование программ, лишь 51,9% женщин и 14,6% мужчин характеризуют себя как «хорошо осведомлённых». Гендерный разрыв почти в четыре раза указывает на то, что вопросы оформления поддержки по-прежнему воспринимаются как «женская» сфера ответственности, в результате чего один из ключевых участников семейного планирования зачастую не учитывает потенциально доступные меры. Административные барьеры усугубляют ситуацию: почти треть женщин (29,4%) не согласны с тем, что процесс оформления был простым и понятным.
Второй уровень — субъективная оценка материальной значимости. Почти половина респондентов (43,8%) констатируют, что существующие меры заметны, но не решают ключевых проблем. Ещё 37,8% признают их лишь символическими, и только 4% видят в них существенную помощь. Это свидетельствует о глубоком разрыве между номинальным объёмом вкладываемых государством средств и их реально воспринимаемой ценностью на уровне конкретной семьи.
Третий уровень — кризис доверия: большинство воспринимает поддержку как символический жест (44,3%) или инструмент стимуляции (35,3%), и лишь 4% — как реальную заботу. Обнаружена корреляция (r = 0,333, p < 0,01) между такой интерпретацией и ролью мер в личных планах: символически воспринимаемая политика закономерно отодвигается на периферию репродуктивных решений.
Наиболее глубоким барьером является фундаментальная неуверенность в сохранении мер на горизонте долгосрочного планирования. Почти половина опрошенных (49,3%) демонстрируют полное отсутствие уверенности в том, что на существующую поддержку можно рассчитывать при планировании следующего ребёнка через несколько лет. Примечательна гендерная асимметрия: высокую степень неуверенности выразили 75,6% мужчин против 42,5% женщин. Эта неопределённость фактически блокирует стимулирующий потенциал поддержки: для 97% опрошенных меры господдержки не являются значимым фактором при принятии решения. Лишь 2,5% считают их важными, но подчёркнуто — не решающими.
Таким образом, государство сталкивается с фундаментальным кризисом доверия: даже объективно существующие трансферты обесцениваются, когда в них не верят. Семейное планирование — долгосрочный проект, и невозможность опереться на поддержку государства заставляет семьи полагаться исключительно на собственные ресурсы.
В условиях девальвации внешних стимулов на первый план выходит качество внутрисемейных отношений. Для измерения уровня вовлечённости отцов использовался интегральный индекс, включающий девять активностей — от повседневного ухода до эмоциональной поддержки (шкала от 1 «никогда» до 5 «постоянно»). Надёжность шкалы подтверждена высоким показателем α Кронбаха (α = 0,899). Факторный анализ выявил двухкомпонентную структуру современного отцовства: эмоционально-досуговый компонент (игры, поддержка, участие в принятии решений) и бытовой (готовка, уборка, рутинный уход).
Результаты демонстрируют выраженную дифференциацию по типам участия. Наиболее высокие показатели вовлечённости наблюдаются в сферах игр и совместного досуга (3,94), эмоциональной поддержки (3,89) и участия в принятии важных решений, касающихся детей (3,88). Эти данные свидетельствуют о формировании новой модели отцовства, ориентированной на эмоциональную близость и соучастие в воспитании. Вместе с тем повседневные бытовые обязанности остаются зоной ограниченного участия мужчин: приготовление еды (2,84) и уборка в доме (2,75) занимают последние места в рейтинге. Примечательно систематическое расхождение между самооценкой мужчин и оценкой их вовлечённости женщинами: мужчины склонны завышать свою активность, особенно в эмоциональных (4,20 против 3,89) и досуговых аспектах (4,17 против 3,94) (Таблица 1).
Прямой вопрос о значимости готовности партнёра к разделению обязанностей выявил её высокую декларируемую роль: для 57,2% это «очень важный фактор, значительно повышающий готовность», для 6,5% — решающее условие, и лишь 4% указали, что этот аспект не влияет на их решение. Количественно: 60,7% респондентов заявили, что при большей вовлечённости партнёра они скорее решились бы на следующего ребёнка.
Однако корреляционный анализ не выявил значимой связи между фактической вовлечённостью отца и репродуктивными планами (p > 0,05). Вместо этого обнаружена корреляция (r = 0,193, p = 0,006) между планами и идеальными представлениями о распределении обязанностей. Таким образом, на решение влияет не текущая бытовая помощь, а разделяемая ценностная установка на эгалитарное со-родительство, создающая атмосферу доверия. Текущая вовлечённость может не достигать идеала, но сама приверженность ему становится питательной средой для принятия решения.
Сопоставление реальных практик с нормативными ожиданиями выявляет глубокий разрыв. Несмотря на то, что 70,6% всех респондентов выступают за равное распределение обязанностей, гендерный анализ показывает выраженную асимметрию: среди женщин эту позицию разделяют 79,4%, среди мужчин — лишь 36,6% (Рисунок 3).
На уровне повседневных практик это противоречие проявляется в модели «выборочного отцовства»: мужчины активно участвуют в приятных и социально одобряемых аспектах воспитания, оставляя за женщинами монотонный бытовой труд. Эта двойная асимметрия — между декларируемыми нормами и практиками, а также между мужским и женским восприятием одних и тех же практик — ограничивает потенциал включённого отцовства как ресурса многодетности.
Качественные данные подтверждают и углубляют эти выводы. Респондент (мужчина, 44 года, 5 детей) так описал свой опыт: «Любой вопрос мы решаем как команда... Я не «помогаю» жене, я так же, как и она, несу ответственность за детей и дом. Без этого доверия и чувства, что ты не один, пятерых бы мы, конечно, не потянули». Этот нарратив иллюстрирует, как ценностная установка на партнёрство создаёт латентный ресурс, позволяющий семьям уверенно планировать рождение следующих детей.
Таким образом, решающее значение имеет не сиюминутная бытовая вовлечённость, а разделяемая обоими партнёрами философия со-родительства. Потенциал включённого отцовства реализуется не через разовые действия, а через общую ценностную ориентацию на справедливое распределение родительских обязанностей.
В контексте поиска ресурсов, компенсирующих ограниченность государственной поддержки и неравномерное распределение родительской нагрузки, закономерным объектом анализа становятся межпоколенческие связи. Эмпирические данные свидетельствуют, что помощь старшего поколения является высокоинтенсивной практикой: 91,1% респондентов пользуются поддержкой бабушек и дедушек с регулярностью от нескольких раз в месяц до практически ежедневно. Однако её характер указывает на глубокую трансформацию традиционной модели семейной солидарности.
Наиболее массовая форма — эпизодический присмотр за детьми (59,7%). Финансовая (45,8%) и моральная помощь (38,8%) на втором и третьем месте; регулярный присмотр практикуется лишь в 27,4% семей, помощь по хозяйству (3,0%) почти не распространена (Рисунок 4). Старшее поколение дистанцируется от рутинной нагрузки, предпочитая формы поддержки, сохраняющие личную автономию.
Такая конфигурация демонстрирует, что старшее поколение дистанцируется от рутинной нагрузки, предпочитая формы поддержки, оставляющие пространство для личной автономии. Отношение родителей к этой помощи представляет собой баланс между необходимостью и стремлением к самостоятельности: большинство (64,7%) демонстрируют взвешенный подход, но каждый пятый (20,9%) сознательно ограничивает помощь ради сохранения личных границ. Наиболее распространена амбивалентная позиция (33,3%), при которой существенная практическая помощь сопровождается непрошеными советами и вмешательством в воспитание. Идеальная модель — неоценимая помощь без деструктивного вмешательства — встречается реже (30,3%).
Ключевой вывод: обнаружена значимая положительная корреляция (r = 0,414, p ≤ 0,01) между общей оценкой поддержки и её влиянием на решение о следующем ребёнке. Для родителей важна не столько суммарная величина помощи, сколько её качество — надёжность, своевременность и уважение к границам семьи. Сравнительный анализ подтверждает: «помощь в присмотре за детьми» ценится выше (3,70), чем «помощь в бытовых или финансовых вопросах» (3,61). Дефицит времени оказывается более острым ограничителем, чем дефицит денег. Показательно, что 73,1% респондентов заявили: при большей помощи со стороны старших они бы скорее решились на следующего ребёнка.
Данные интервью иллюстрируют двойственность ситуации. С одной стороны: «Когда дети болели по очереди, мама приезжала и сидела с ними... Без этого я бы с работы слетела» (ж., 41 г., 3 детей). С другой: «Свекровь пыталась воспитывать по-своему... Пришлось мягко объяснить наши правила» (ж., 29 л., 1 ребёнок). Эти нарративы подтверждают: потенциал межпоколенческой поддержки реализуется только при условии её надёжности и ненарушения автономии молодой семьи. Помощь, сопровождающаяся вмешательством, может подавлять репродуктивные планы из-за высоких психологических издержек.
Цифровая среда становится значимым пространством, где формируются и транслируются современные модели родительства. Анализ потребления контента выявляет глубокую гендерную сегрегацию. Женщины демонстрируют высокоинтенсивную вовлечённость: более половины (51,9%) обращаются к тематическому контенту несколько раз в неделю, структура интересов носит практико-ориентированный характер — здоровье и развитие ребёнка (48,1%), психология и воспитание (43,7%), блоги многодетных семей (41,1%). Мужская аудитория характеризуется фрагментарным потреблением: почти половина (48,8%) практически никогда не обращается к контенту о родительстве, а среди тех, кто это делает, доминирует юмористический формат (87,8%) (Рисунок 5).
Таким образом, цифровое пространство воспроизводит традиционное гендерное разделение: женщины берут на себя ответственность за экспертное знание, мужчины остаются периферийными наблюдателями.
Доминирующими образами многодетности в цифровой среде выступают «всё успевающий» организатор быта (43,3%) и «счастливый и реализованный» родитель (34,3%). Образы успешных карьеристов, гармонично сочетающих профессиональные достижения с многодетностью, маргинальны (9,0%). Эмоциональный отклик на эти образы демонстрирует глубокий гендерный разрыв (Таблица 2): для 51,9% женщин контент служит источником вдохновения, но для 21,3% он провоцирует тревогу и чувство несостоятельности. Мужчины эмоционально инертны: 75,6% не испытывают никаких особых чувств.
Влияние цифровой среды на репродуктивные установки опосредовано эмоциональным откликом. Для 36,3% респондентов контент выступает позитивным ресурсом, для 17,4% он провоцирует рост тревоги. Ключевой механизм — отрицательная корреляция (r = -0,153, p ≤ 0,05) между склонностью к социальному сравнению и положительным влиянием контента. Наиболее мощным предиктором позитивного эффекта выступает вдохновляющий эмоциональный отклик (r = 0,553, p ≤ 0,01). Качественные данные подтверждают амбивалентность: «Смотрю блоги многодетных мам... С одной стороны, вдохновляюсь, с другой — накатывает тревога: а я так смогу?» (ж., 29 л., 1 ребёнок).
Таким образом: цифровая среда амбивалентна, её потенциал как ресурса многодетности раскрывается только при порождении позитивных и реалистичных образов. Кроме того, она воспроизводит и закрепляет традиционное гендерное разделение родительской ответственности.
Анализ ценностных ориентаций демонстрирует становление интегративного ценностного синтеза. Семья и дети не противостоят профессиональной реализации и личной свободе, а тесно взаимосвязаны с ними. Наиболее тесная корреляция наблюдается между карьерой и семьёй (r = 0,692), а также семьёй и духовным ростом (r = 0,661). Доминирующей идеологией выступает «осознанное родительство» (66,2%), при котором ребёнок воспринимается как один из значимых, но не поглощающих все ресурсы проектов. При этом ключевым фактором оказывается не тип идеологии, а глубина интеграции семейных ценностей в систему жизненных ориентиров: 77,6% респондентов указали, что их убеждения оказали решающее или сильное влияние на решение о количестве детей.
Влияние референтных групп характеризуется нормативной легитимацией многодетности, а не её активной стимуляцией. Большинство (63,2%) не имеют в ближайшем кругу многодетных знакомых, доминирует нейтральное отношение окружения (62,2%), прямое влияние окружения оценивается как умеренное (55,2%) или слабое (30,8%). Референтные группы выполняют фоновую, а не директивную функцию.
Синтез данных позволяет выстроить пятиуровневую иерархию факторов (рис. 6). Первый уровень — материально-бытовые условия: стабильный доход (4,44) и собственное жильё (4,24). Государственная поддержка замыкает этот блок с минимальной оценкой (2,84). Второй уровень — партнёрские отношения: готовность разделить заботы о детях (4,07) и помощь старшего поколения (3,70). Третий уровень — личностные ценности (3,68). Четвёртый — референтное окружение (3,47). Пятый — цифровая среда (3,31).
Кластерный анализ выявил три типа репродуктивных стратегий. «Осторожные традиционалисты» — минимальные планы, слабая ценность родительства, ориентация на господдержку. «Осознанные оптимисты» — сбалансированная группа с мощным ценностным фундаментом и активным использованием всех ресурсов поддержки. «Прагматичные сомневающиеся» — высокие планы при условии гарантированной обеспеченности ресурсов. Типология подтверждает необходимость адресной демографической политики, учитывающей специфические барьеры каждой группы.
Обсуждение и рекомендации
Проведённое исследование подтвердило, что в условиях кризиса доверия к традиционным мерам господдержки решающую роль в принятии репродуктивных решений начинают играть латентные факторы. Полученные результаты позволяют сформулировать направления совершенствования семейной политики.
Выявленный тройной кризис эффективности господдержки требует перехода от логики «стимулирования» к логике «партнёрства»: обеспечение стабильности и предсказуемости мер на горизонте 10–15 лет, упрощение административных процедур, адресное информирование обоих супругов. Без восстановления доверия к долгосрочности правил любые увеличения финансирования будут обесцениваться в глазах граждан.
Ключевым ресурсом выступает включённое отцовство. Рекомендации: внедрение «отцовского капитала» (дополнительные дни оплачиваемого отпуска, привязанные к уходу за ребёнком); развитие гибкой занятости; интеграция модулей о партнёрском родительстве в программы сопровождения семьи; популяризация модели включённого отцовства.
Межпоколенческая поддержка обладает значительным, но не полностью реализованным потенциалом. Её влияние определяется качеством — надёжностью и уважением автономии молодой семьи. Целесообразно развитие инфраструктуры, компенсирующей дефицит помощи: расширение сети яслей, создание центров временного пребывания детей, служб мобильной няни, поддержка родительских кооперативов, введение налоговых вычетов для бабушек и дедушек, осуществляющих регулярный уход за внуками.
Амбивалентное влияние цифровой среды требует дифференцированного подхода. Необходима поддержка создателей контента, транслирующих реалистичные и психологически безопасные образы многодетности, — через грантовые конкурсы, систему добровольной маркировки качественных ресурсов. Важно стимулировать создание материалов, адресованных мужской аудитории и ориентированных на практические аспекты отцовства.
Кластерный анализ обосновывает необходимость адресного подхода. Для «осторожных традиционалистов» приоритетно восстановление доверия к господдержке. Для «прагматичных сомневающихся» критичны адресные жилищные программы и инфраструктура, компенсирующая дефицит времени. «Осознанные оптимисты» нуждаются в мерах, закрепляющих существующие просемейные ориентации.
Предлагаемый подход направлен не на прямое стимулирование рождаемости, а на создание социальной экосистемы, в которой латентные ресурсы многодетности — отцовский потенциал, межпоколенческая солидарность, поддерживающая цифровая среда и ценностные ориентации — могут быть активированы и преобразованы в конкретные репродуктивные решения.
Заключение
Проведённое исследование позволило выявить комплекс латентных факторов, оказывающих существенное влияние на репродуктивные установки современных российских семей. Эмпирические данные подтвердили, что в условиях кризиса доверия к традиционным мерам господдержки решающую роль начинают играть скрытые социокультурные и социально-психологические ресурсы.
Ключевой вывод — установление пятиуровневой иерархии факторов многодетности: базовые материально-бытовые условия (стабильный доход — 4,44; жильё — 4,24); качество партнёрских отношений и межпоколенческая поддержка (4,07 и 3,70); личностные ценности (3,68); референтное окружение (3,47); цифровая среда (3,31). При этом государственная поддержка занимает последнее место (2,84), что подтверждает кризис доверия к публичным инструментам. Кластерный анализ выявил три типа репродуктивных стратегий: «осторожные традиционалисты», «осознанные оптимисты» и «прагматичные сомневающиеся», что обосновывает необходимость адресной демографической политики.
Практическая значимость работы заключается в обосновании перехода от прямого материального стимулирования к комплексной стратегии, направленной на активизацию латентных ресурсов многодетности — укрепление института отцовства, гармонизацию межпоколенческих отношений, формирование поддерживающей цифровой среды и продвижение позитивных образов многодетной семьи.
Список литературы
1. Антонов, А.И. Социология семьи. / А.И. Антонов, В.М. Медков. — М.: Издательство МГУ: Изд-во Международного бизнеса и управления («Братья Карич»), 1996. — 304 с.
2. Инглхарт, Р. Модернизация, культурные изменения и демократия: Последовательность человеческого развития / Р. Инглхарт, К. Вельцель. — М.: Новое издательство, 2011. — 464 с.
3. Калачикова, О.Н. Репродуктивное поведение как фактор воспроизводства населения: тенденции и перспективы / О.Н. Калачикова, А.А. Шабунова. — Вологда: ИСЭРТ РАН, 2015. — 172 с.
4. Росстат. Социально-экономическое положение России (январь 2024 года) — Москва — 2024. — 302 с.
5. Айзен, И. Теория запланированного поведения / И. Айзен // Организационное поведение и процессы принятия решений человеком. — 1991. — 50(2). — С. 179-211.
6. Галиева, Э.Р. Репродуктивное поведение: теоретические подходы и современные сценарии / Э.Р. Галиева // Казанский социально-гуманитарный вестник. — 2022. — №2 (53). — С. 23-28.
7. Гордеева, С.С. Сущность и структура социальной установки в социологии и социальной психологии. / С.С. Гордеева // Вестник Пермского университета. Философия. Психология. Социология — 2016. — №3. — С. 135-140.
8. Гудкова, Т.Б. Концептуализация второго демографического перехода: эвристический потенциал и ограничения теории / Т.Б. Гудкова // Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. — 2018. — №43. — 125-136.
9. Литовка, В.А. Теоретические основы анализа репродуктивного поведения / В.А. Литовка // Общество и право. — 2012. — №5 (42). — С. 286-290.
10. База показателей рождаемости россиянок. Международная лаборатория исследований населения и здоровья НИУ ВШЭ (Москва, Россия). [Электронный ресурс] Режим доступа: https://demogr.hse.ru/RFD.
11. Калабихина, И.Е. Демография / И.Е. Калабихина и др. // Экономический факультете МГУ им. М.В. Ломоносова — 2022. [Электронный ресурс] Режим доступа: https://books.econ.msu.ru/Demography/.
12. Росстат. Изменение численности населения по вариантам прогноза (от 29.12.2023). [Электронный ресурс] Режим доступа: https://vk.com/away.php?to=https%3A%2F%2Frosstat.gov.ru%2Fstorage%2Fmediabank%2FProgn_1.xls&utf=1.