Вторые демографические чтения: «Как рождаться, если люди друг с другом не общаются?»
«Если общество не успевает адаптироваться к изменениям, оно умирает»
Иван Сухов:
Уважаемые коллеги, я рад вас снова приветствовать на Вторых демографических чтениях. Я был несколько дней назад на девятых Гиппократовских чтениях в Общественной палате и там встретил Сергея Сергеевича Галиева с презентацией, которая, как мне показалось, очень близко пересекается с тем, что мы сегодня будем обсуждать. Поэтому я его позвал на наше сегодняшнее собрание и предлагаю начать с того, что Сергей Сергеевич скажет несколько слов по этой теме, а потом мы поговорим про работу Хайдта.
Сергей Галиев:
Спасибо. Большинство вызовов демографических, с которыми мы сейчас сталкиваемся, порождены индустриальным обществом. Недостаток жилья в связи с ростом урбанизации, и деградация сельских территорий, и разрушение традиционного уклада — это всё из XX века. А XXI век — это новый вызов, который связан с утратой навыков коммуникации современной молодёжью. У нас растёт количество семей, но качество этих семей меняется, потому что доля неполных семей растёт, и, соответственно, растёт число одиночек. Доля неполных семей в России с 2002 по 2020 год выросла с 21% до 38,5%. Доля домохозяйств, состоящих из одного человека, за этот период увеличилась с 22,3% до 41,8%. Поэтому — хотя общее количество семей и выросло, но больше трети из них фактически мёртвые, — эти семьи не воспроизводят нормальной репродуктивной установки. Вероятность того, что дети из этих неполных семей сами создадут семьи, достаточно невысокая.
Иван Сухов:
Мне кажется, это прямая иллюстрация тезиса о том, что наша правовая и в целом институциональная система пока, к сожалению, поощряет неполную семью.
Сергей Галиев:
Да. Семья — это не конструкт, не социальный институт, а органический феномен, живой организм. У него есть стадии роста, зарождения, взросления, смерти в случае развода. И поэтому семья, как любой органический объект, находится в конфликте с любой механистической логикой. А цивилизация как раз таки развивается в механистическом ключе. Это набор конструктов. Демографический кризис — это не только проблема XX или XXI века: с ними сталкивался и Древний Рим, и эллины, и даже есть предположения, что и в Ассирии были подобные вызовы, поэтому они постоянно перемещали народы. Возникает некий конфликт, разрушение традиционного уклада, разрушается семья — и вслед за этим наступает демографическое вымирание. А уж что разрушит семью, что задаст разрушение традиционных основ — это неважно. Если общество не успевает адаптироваться к изменениям, то оно умирает. Если не возникает новая система, которая бы адаптировала семью к ситуации.
Интересно, что одиноких мужчин немножечко больше, но самое интересное — это определённая разница в поколениях. Бумеры - наименее одинокие. Если раньше одинокие бабушки и дедушки нуждались в помощи, то теперь обратная ситуация. Бабушки и дедушки — самые неодинокие. Большинство из них с кем-то живут. А самые одинокие — самые молодые, люди 22–30 лет, из которых 43% заявляют об одиночестве. То есть всё ровно наоборот. Бумеры могут быть одинокими в первую очередь по причине мужской сверхсмертности: просто потому, что не хватает пар, все поумирали.
Иван Павлюткин:
Вы ссылаетесь в том числе на данные переписи. Но надо примерно понимать, как в этот раз эта перепись собиралась. По поводу качества переписей существует научная критика. Я сам на третьем курсе университета ходил по квартирам и переписывал, и понимаю, как собираются такие данные и что они говорят. Часть данных про одиночек просто отражает сильное смещение в плане образовательной мобильности. Но в Москве доля одиноких домохозяйств может достигать 50%. То есть доля одиночек растёт, это очевидная вещь. Но куча деталей связана именно с тем, как собираются данные и о чём они говорят.
«Молодёжь надо заново учить общаться»
Сергей Галиев
Поэтому я ссылаюсь не только на российские исследования.
Проблема одиночества растёт. Если предыдущее поколение не хочет создавать семьи, то про нынешнее поколение, про зумеров, можно сказать, что они, может быть, даже и хотят, но уже не могут этого сделать: у них не формируются навыки коммуникации. Мы стоим перед коммуникативным провалом.
Утрата семейных компетенций, когда репродуктивные установки перестали воспроизводиться из-за разрушения межпоколенческих связей и распространения неполных семей, — это проблема XX столетия. А сейчас можно говорить об утрате именно коммуникативных компетенций. Молодёжь надо заново учить общаться друг с другом, создавать для них коммуникативную среду. И это, вообще-то, сложнее, потому что какие-то льготы для многодетных мы можем назначить директивно. А заставить молодых людей друг с другом дружить — для этого необходимо формировать среду, назначать специалистов, выделять здания и платить зарплаты.
Семён Кукол:
У нас же всё-таки сохраняется мощнейший инструмент социализации XX века – общеобразовательная средняя школа, в которую вовлечено подавляющее большинство детей. Другое дело, что, да, вопрос, чтобы там хоть что-то создавалось. Но это скорее уже техническая проблема. То есть, мне кажется, здесь всё не настолько катастрофично.
Иван Кочедыков:
Но школа тоже цифровизирована.
Сергей Галиев:
Да, и это тоже проблема. Я сейчас работаю в Православной гимназии Серафима Саровского в Домодедово. И у нас приняли правило: отбираем гаджеты у детей, чтобы не было их в руках. И я спрашиваю у других директоров школ: «Как это происходит?» Они говорят: «Во время урока мы отбираем гаджеты. А на переменах выдаём». Я говорю: «Что вы делаете? Вот на уроках можете выдать, не так важно, как они учатся. Заберите на переменах. Именно это момент, когда происходит коммуникация, вот когда надо гаджеты отбирать. Вся идея отобрать гаджеты для этого: чтобы на переменах они бегали друг за другом, общались, даже дрались – да что угодно. Пусть это даже там какими-то травмами заканчивается, но лишь бы они не сидели в устройствах. Нужно общение, а общения нет».
«Именно интуитивный подход способствует релевантному выбору»
Сергей Галиев:
Я ещё хотел заострить внимание на том, как происходит искажение коммуникации в отношениях. Отношения начинают стандартизироваться и коммерциализироваться, лишаются личного, и остаётся лишь функция. Прежняя связь — «человек-человек» трансформируется в связь «товар-товар».
Как это происходит на практике? Человек испытывает нужду в отношениях. Он регистрируется в приложении знакомств, там описывает свои товарные стандартизированные характеристики: вес, рост, уровень образования, доходы, количество, качество имущества. Ему выставляется условный ценник, который он тут же применяет к себе и начинает искать другой товар, который должен быть чуть дороже либо соответствовать. Затем алгоритм подбирает для него пару, происходит встреча, которая в лучшем случае заканчивается кратковременными отношениями, и потом цикл повторяется, пока человек не откажется от этого всего. При этом знакомств в реальной жизни всё меньше, поскольку люди не доверяют друг другу.
Онлайн приманивает ложным ощущением безопасности. Во-первых, человек физически от тебя удалён, во-вторых, онлайн представлена очень подробная о нём информация — вплоть до медицинских справок и справки 2-НДФЛ. На этом фоне реальные знакомства начинают казаться чем-то опасным, вроде покупки кота в мешке. Однако именно интуитивный подход способствует релевантному выбору, в то время как рационализация, что в вопросах отношений, что в вопросах рождения детей, является препятствием. Как мы все знаем по социологическим опросам, многодетные не могут дать чёткий рациональный ответ на вопрос: «Зачем они родили столько детей?» И при этом ответы на вопрос: «Почему вы не рожаете детей?» — наоборот, хорошо верифицируются, они очень логичны и рациональны. Потому что репродуктивная функция регулируется не корой головного мозга, а гипоталамусом. Чем меньше думаешь, тем безошибочней срабатывают установки на создание семьи и рождение детей. А у нас сейчас наоборот — всё резко рационализировалось. Эти процессы характерны для многих стран, в том числе в Восточной Азии. И мы, собственно, движемся в том же направлении.
«Просемейная субкультура в молодёжной среде»
Сергей Галиев:
Я предлагаю обратить внимание на создание просемейной субкультуры в молодёжной среде, по примеру программ, которые были в США запущены при Буше-младшем. Они показали эффективность в борьбе с асоциальным поведением молодёжи. Проблема в том числе в том, что возраст вступления в брак и возраст вступления в половую жизнь разнесены, в то время как раньше как раз таки наоборот эта точка была одна.
В 2015 году выходила моя работа по этому поводу со статистическими данными.
У нас тоже есть программа по обучению воздержания до брака, у Тамары Берсеневой. Я видел эту программу, участвовал в её тренингах, когда она проводила трёхдневный интенсив с педагогическим составом, как запускать эту программу на местах. Она с педагогической точки зрения гениально построена: вовлекает взрослых и детей и работает именно как субкультура. Если бы её поддержать на государственном уровне и масштабировать, то можно было бы сделать программы, не уступающие американским.
Комплексная система преодоления коммуникативного разрыва в молодёжной среде должна включать как раз просемейные субкультуры: для школьников одни, для студентов другие. Главная проблема, которую я вижу: допустим, мы им репродуктивные установки поменяли. На примере нашего курса «Нравственные основы семейной жизни» для десятых-одиннадцатых классов: у 70% детей поменялась репродуктивная установка: «Всё, я теперь хочу семью, я хочу детей». Но значит ли этот ответ, что это намерение будет реализовано на практике? По сути, они оказываются в агрессивной среде. И мне кажется, здесь как раз молодёжь нельзя упускать, с ним надо продолжать работать. Даже если мы добились молодых браков, необходимо психологическое консультирование каждой пары в течение первого года, потому что у нас пик разводов приходится на первый год супружества. Хорошо бы психолог предупредил их о кризисе первого года, и вообще сопровождал в течение первого года, поскольку он самый непростой.
«Рубежными годами стали 2010 и 2014»
Иван Сухов:
Прекрасно, спасибо, Сергей Сергеевич. Мне кажется, что Ваше сообщение действительно очень близко к тому, о чём мы сегодня собирались разговаривать. Теперь Иван Евгеньевич представит работу Хайдта.
Иван Кочедыков:
Джонатан Хайд — известный американский социальный психолог, преподаватель и общественный активист. Он занимается, в частности, вопросами морали и политической поляризацией, а также, как теперь мы знаем, социальной психологией детства-юношества. Эта книга родилась из его идеи описать социальную психологию американского разделённого поляризированного общества. Но в итоге он понял, что вообще с молодым поколением возникли какие-то проблемы. И эти проблемы носят именно поколенческий характер: в том плане, что какие-то вещи пытались объяснять через социально-демографические характеристики, но они свойственны для всех когорт социально-экономических — и богатых, и бедных. Главная детерминанта — повышение количества психологических расстройств, роста числа депрессий, ухудшения внимания во время учёбы, связанных с распространением мобильных телефонов.
Хайдт утверждает, что люди устроены таким образом, что они должны вырабатывать антихрупкость. И мы, и наши дети должны испытывать риск и опасность в детстве. Без этого не формируются поведенческие, социальные навыки, не возникает понимание того, что опасно, что возможно, что приводит к успеху, что не приводит. Раннее погружение детей в мобильный телефон, в экраны планшета, в компьютеры лишает их сенсорного опыта, лишает их опыта коммуникации, опыта вступления в конфликты, разрешения конфликтов, позитивного выражения эмоций и их торможения.
Дети должны пройти определённый этап, чтоб все эти навыки сформировались. И лучший способ формирования всего этого — это свободная игра. То есть принятие на себя рисков, ролей, создание правил. Важно именно создание правил внутри игры и следование им — формирование ситуативного порядка и его поддержание.
Хайдт отдельно останавливается на том, что вплоть до шестнадцати лет лучше детей ограждать от смартфонов. Потому что именно в это время происходит формирование фронтальной коры головного мозга.
Для Хайдта рубежными годами являются 2010 и 2014, и особенно 2014. В 2010 смартфоны стали массовыми, а в 2014 году пришли в университеты те люди, которые воспитывались с мобильным телефоном. Их детство и пубертат пошли уже со смартфонами. Студенты этого поколения первыми начали просить в университетах «сейфпейс» — пространство, в котором их никто бы не трогал. Дискуссии и вопросы, которые казались нормальными прежним студентам, стали табуированными и ранящими.
Ещё до этого, с конца 1980-х, американские СМИ — в основном это всё описано в материалах англоязычных стран, прежде всего США, — раздували педофильскую истерию. Если раньше нормально было, что взрослые люди помогают чужим детям, или, по крайней мере, не навредят им, помогут советом, помогут воспитать, дадут щелбан, если увидят, что дети собаку закидывают камнями, — то с конца 1980 – в 1990-х годах это из ожидаемого и социально одобряемого стало превращаться в недопустимое поведение. Теперь, разговаривая с чужими детьми, взрослый на Западе должен отдавать себе отчёт в том, что это повод для вызова полиции, для какой-то особой тревоги у родителей.
Хайдт показывает, что если ребёнок 10—11 лет — то есть в возрасте, в котором для более ранних поколений предполагалась если не полная, то довольно широкая самостоятельность, — контактирует с посторонними взрослыми или иным способом эту самостоятельность проявляет, то это повод вызвать полицию и написать в органы социальной опеки заявление на родителей: их надо чуть ли не лишать родительских прав.
В итоге ни дети, ни родители не понимают, где границы безопасности. Замыкается социальный опыт детей, становится меньше людей, на которых они могут ориентироваться, меньше ролевых моделей, меньше желания и возможности изучать окружающий мир.
И к этому фону добавляется мобильный телефон, который ещё сильнее сужает их сенсорный и социальный опыт. Дети и подростки оказываются в ловушке. С одной стороны, экран, с другой — закрытая для них улица, закрытое социальное взаимодействие и ограниченное количество моделей.
«Смартфон формирует механизм зависимости»
Иван Кочедыков:
Телефонное детство бестелесное. В нём нет контактов, реальной игры, возможности получить какие-то лёгкие травмы, синяки и прочее, что очень важно для формирования характера человека. Оно асинхронное. И эта проблема связана с провалом компетенций в формировании правил и выстраивании коммуникации. Все традиционные игры синхронны, единомоментны. Мы в едином временном пространстве. Тогда как теперь контакт сводится к обмену сообщениями, и если в этом чате ребёнку что-то не нравится, он просто из него выходит, он безответственно к этой коммуникации относится, поскольку может её разорвать в любой момент.
Меняется форма коммуникации: если в игровой коммуникации модель общения была «все ко всем», то теперь это модель «один ко многим». Один инфлюенсер вещает для пассивной аудитории, ответная активность – в лучшем случае написание комментария. В предыдущем модусе многие взаимодействовали со многими, дети в своей компании встречались друг с другом одновременно, они выстраивали взаимодействия исходя из того, что существует группа, у неё есть общие цели — игровые, учебные, они дорожат принадлежностью к ней, стремятся ей соответствовать.
А смартфон в детстве меняет алгоритмы вовлечённости, в связи с распространением бесконечных рилзов, ТикТоков и прочее. Создатели социальных сетей, создатели смартфонов используют все наработки поведенческой психологии, чтобы максимально привязать ребёнка к телефону, чтобы он от него не уходил. И это формирует реальный механизм зависимости, схожий с тем, как работают наркотики. При том, что понятно, что это неполезный контент. В связи с некоторыми особенностями возраста и некоторых запросов, часто это контент сексуального характера, провокационного характера или, например, контент такого типа, что девушке обязательно надо быть худой. Многие девочки доводят до анорексии, стремясь к навязанному идеалу, который вообще недостижим просто в силу того, что создан посредством фильтров для редактирования фото. За ним изначально ничего нет реального.
Всё это ведёт к зависимости от смартфона, с которой потихоньку начинают бороться как с деструктивной. Например, в Америке в продаже появился девайс в форме мобильного телефона, но технически это кирпич. И он массово покупается людьми. За какие-то там $30—50, просто чтоб пялиться в него. Люди борются с зависимостью. Стало понятно: что героин, что мобилка — механизм биологически одинаковый.
«Социальные сети по-разному влияют на мальчиков и на девочек»
Иван Кочедыков:
Ещё одна важная мысль Хайдта – влияние смартфона на социальную дифференциацию. Социальные сети по-разному влияют на мальчиков и на девочек.
Мы действительно устроены в половом отношении несколько по-разному: для мальчиков важнее достижения, для девочек — социальная гармония. Но погруженные в смартфон и соцсети девочки постоянно себя сравнивают с бесконечными идеальными моделями в Instagram. И впадают в депрессию, используя социальные сети для распространения слухов друг о друге. Хайдт такое поведение девочек называет хищничеством. Оно связано с настоящими информационными спецоперациями против своих подруг.
Для мальчиков характерна другая ориентация в социальных сетях. Это ориентация на видеоигры и порнографию, что тоже не способствует формированию социальных навыков, контактов и желанию взаимодействовать с противоположным полом. У девочек же формируются неадекватные ожидания в отношении мужчин. Желаемый партнёр должен быть миллионером, возить её на Бали каждые два месяца. С другой стороны, в этом мире бесконечных сравнений во многом исчезает мужественность, исчезают те характерные черты, которые мужчинами демонстрировались на протяжении всей истории: готовность взять на себя риск и ответственность.
И Хайдт связывает это в том числе с распространением феноменов цифрового мира, отдельно останавливаясь на духовной деградации: отдельная глава этому посвящена, он говорит, что на наших глазах происходит распад сакрального и профанного, всё становится единым и бессмысленным. В совокупности этот наш цифровой мир социальных сетей ведёт к аномии, утрате смыслов, утрате нормы. И распаду всех социальных связей. Соответственно, аномия колоссальным образом связана с ростом психологических заболеваний.
Хайдт отмечает, что если исторически для девочек были характерны внутренние переживания, иногда перерастающие в депрессии, а для мальчиков – внешне проявленные переживания, иногда выраженные в какой-то агрессии, то теперь мальчики и подростки тоже впадают в депрессию, а не агрессию. Агрессия уступила место депрессии, которая раньше была присуща больше девушкам.
«Начали вовлекаться родительские сообщества»
Иван Кочедыков:
Наконец, самое интересное — это то, что Хайдт предлагает. Большой раздел рекомендаций адресован школам, а также компаниям, которые работают с молодёжной аудиторией в Интернете. Он рассказывает об успешных примерах изменения дизайна сайтов, чтобы он был менее привлекателен для молодёжи.
Иван Сухов:
То есть он сам пишет, что они используют лучшие наработки поведенческой психологии для того, чтобы к себе привязать аудиторию, – и полагает, что они же будут менять интерфейс ради снижения зависимостей?
Иван Кочедыков:
Да-да. Он рассказывает о своём опыте контакта с Марком Цукербергом. В лучшие годы Цукерберг готов был прислушиваться и даже соглашался с доводами социальных психологов. Но в итоге они делать с этим ничего не планируют.
В этом плане Хайдт больше надеется на школу. И на тотальный запрет телефонов в школе. Помимо запрета гаджетов, надо думать также и о том, чем их заменить. Перемены должны быть большие. Дети должны по-хорошему собираться за полчаса до начала занятий и играть на улице. И перемен в течение учебного дня должно быть в общей сложности больше часа. И после школы должна быть возможность оставаться и играть.
Что касается запрета — такие движения уже есть в Америке. В нескольких школах в Америке учителя снизу начали пробовать такое делать, по своей инициативе — и оно зашло. Вначале один учитель в школе это начал делать для своего класса. Потом остальные подтянулись, потом директор школы тоже начал тратить своё свободное время на то, чтобы поддержать это начинание. В это начали вовлекаться и родительские сообщества.
Семён Кукол:
Не находите, коллеги, что здесь может быть серьёзная проблема? Шесть - восемь уроков в день в среднем в хорошей школе. Добавляем по 20 минут перемен между ними – и получаем пребывание в школе до девяти вечера. Два лишних часа в школе могут и ухудшить ситуацию с коммуникативными навыками: в большинстве школ ещё и проблема с рекреационным пространством. Что им делать на два часа в день больше в тесном коридоре?
Иван Сухов:
Ещё одна проблема вырисовывается с тем, что заканчиваются учителя, которые вступили в профессиональное сообщество до обозначенного Хайдтом перелома — 2010—2014 гг. В школу приходят учителя, которые сами с этими телефонами в руках выросли и совершенно не видят в этом проблему.
«По мере технологического прогресса нагрузка на людей растёт»
Семён Кукол:
Важный нюанс — это американская книга в американском материале. Какую инициативу учителей вы в наших условиях можете себе представить в государственной системе? Я не говорю про частные гимназии, про частную школу в любом виде. В государственной школе любая инициатива учителей быстренько закончится. И это действительно наталкивается на большую, тяжёлую проблему того, что учителя тоже смартфонизированы. У нас школа сама втягивает в цикл онлайн-коммуникаций, и добавим ещё, что учителя у нас массово перегружены бюрократией. Им просто не до размышлений о влиянии смартфона на коммуникативные навыки.
Сергей Галиев:
Кстати говоря, чем больше отчётность цифровизируется, тем её становится больше.
Семён Кукол:
Есть довольно большое исследование, посвящённое развитию натовских стандартов документооборота и цифровизации. И оно показывает, что по мере технологического прогресса нагрузка на людей растёт. Предполагалось, что в процессе внедрения автоматизации и цифровизации уменьшится объём документации, и это разгрузит штабных работников. Но оказалось ровно наоборот: чем больше цифры, чем больше постоянного контакта с начальством, и тем больше отчётности.
Сергей Галиев:
Эффекты внедрения ИИ ещё только предстоит изучать. Мои ожидания от внедрения ИИ в школе, в качестве инструмента контроля качества работы учителей, далеко не самые оптимистичные.
«Культивирование дискурса безопасности»
Иван Сухов:
Так, коллеги, спасибо. Давайте я сделаю одно предложение по ведению: Сергей Шевчуков и Иван Павлюткин нас собираются покинуть, поэтому если у них есть какие-то реплики, то я предложил бы им их сделать.
Иван Павлюткин:
Во-первых, надо помнить, что Хайдт — это специфический социальный психолог. Это, скажем, не чистая наука — отчасти это такой активизм. Он себя позиционирует как атеист, но в сильной степени он пользуется и религиозной терминологией, и в целом скорее склонен к такому здоровому консерватизму. Он именно консерватор, и будучи атеистом, он близок к стану консервативных католиков и к просемейным протестантам тоже.
Такого рода книги часто критикуются: типа, всё это не наукообразно, и поэтому не надо нам тут советовать. Но, с другой стороны, к чистой академической науке тоже всё время претензии: что вы там изучаете, подскажите, что нам делать. Вот, Хайдт предложил, что делать, и, в общем, довольно обоснованно.
Со многим я согласен и сам зацепился за несколько вещей. Первое — это культивирование дискурса безопасности. В том, что касается воспитания детей, и их ограждения. Это во многом впрямую относится к нашим государственным школам: там же тоже всё время культивируется дискурс безопасности, пока мы говорим, что дети должны гулять. В большинстве государственных школ ты на перемене не можешь выйти из здания. А как только ты отказываешься следовать этим требованиям, к тебе тут же возникает куча вопросов. В этом смысле частные гимназии находятся в более благоприятных условиях, и эти условия имеют шанс стать ещё лучше: мы находимся в ситуации гигантского спроса на альтернативное частное образование, и во многом это не потому, что у родителей есть лишние деньги, а потому, что они начинают задумываться – а что реально школа делает с их детьми.
Дискурс безопасности создаёт запрос на формирование безопасной среды, среды доверия. Не стану называть это инкубатором, и у этого определённо есть и негативные стороны, прежде всего некое «окукливание» — среда своих. Это то, что продуцирует многие хорошие школы, в том числе и православные. У них есть хорошие перспективы: как только родители начнут понимать, что у нас есть оазисы нормальной социализации, сразу начнёт смещаться спрос в эту сторону. Но дальше государство начнёт этому противодействовать – очевидно, что идёт сокращение населения и кем-то надо будет заполнять государственные школы, поэтому будет сильная конкуренция. Уже сейчас видно по некоторым регионам, что православные школы перестали поддерживать. В нескольких регионах православные школы демонстрируют хорошие результаты и с ними, конечно, никто ничего не сделает. Но там, где есть сложности — школа, например, маленькая, не показывает результатов, у неё ещё не сформировался контингент до одиннадцатого класса, — там начинают обрубать.
Хайдт акцентирует внимание на том, что, лишая школьников смартфона, мы должны что-то предлагать ему взамен. Создавать возможности. Буквально: ходите с детьми в поход. Соответственно, вопрос в том, насколько школа может продуцировать здоровую среду, в которой люди с удовольствием возятся с детьми. Причём есть куча исследований, из которых вытекает, что возиться с детьми должны мужчины, а не женщины.
«Они увидели спад рождаемости на 40%»
Иван Павлюткин:
Вторая важная вещь у Хайдта – это трансформация поведения девочек, связанная с феноменом социального сравнения.
Девочки, включённые в общение в социальных сетях, всё время пытаются сравнивать себя с другими, чего мальчики многие не делают, хотя вот у него есть тезис, он по графикам показывает, что мальчики в этом плане всё чаще становятся как девочки. Эта история про социальное сравнение – ровно то, что делает смартфон, все эти картинки, которые запускают сравнение детей между собой, а в конечном счёте — и буллинг, и травлю. Вы приходите в школу и начинаете смотреть, у кого что есть, и это перерастает в соцсети, становится самоподдерживающим явлением.
Хайдт прямо не говорит о влиянии смартфонов на репродуктивное поведение, потому что в фокусе его внимания — дети. Но исследования о негативном влиянии смартфонов на рождаемость уже появились, и в Америке, в частности. Они уже увидели спад рождаемости до 40% — в определённом регионе, где массово запускались продажи смартфонов с 2007-го по 2011-й год. Социологи взяли за этот период времени данные по конкретным точкам и по районам, где была рождаемость, и показали, что в нескольких возрастных когортах, в основном до 35 лет, рождаемость с появлением смартфонов просто начала падать.
Эта статистика вызвала, естественно, обсуждения. Выяснилось, в частности, что смартфон убивает общение. Когда рядом с тобой смартфон, ты всё время можешь его взять, что-то в нём посмотреть, и это сбивает твою текущую офлайн-коммуникацию. В том числе любой романтический флёр, который связан с коммуникацией.
Кроме того, они посчитали общий бюджет времени. И выяснили, что смартфон не только сбивает внимание в текущем моменте, но и создаёт альтернативные миры, которые вызывают зависимость и в конечном счёте негативно сказывается на желании детей рожать.
Почему я ещё предложил книгу Хайдта к обсуждению? Потому что, когда она вышла, это подстегнуло в очень многих странах дискуссию о факторе смартфонов. Ключевая проблема в том, что мы никого не сможем на данном этапе просто взять и вернуть в деревенскую жизнь без интернета. Но мы должны предлагать им альтернативные впечатления.
На мой взгляд, вся эта история очень во многом завязана на уровень доверия между родителями и школой. Только такое доверие позволяет снизить распространение смартфонов в школе. Учитель не включится, пока родители не включатся.
«Если с детьми работают и не заметают инциденты под ковёр, то всё нормально»
Семён Кукол:
Большая проблема, если говорить про школу, — это нормативно-правовая база. Любая внеурочная деятельность обвешана запредельным количеством ограничений, связанных в том числе именно с секьюритизацией образовательного процесса. В частном порядке вывезти куда-то детей – это игра на грани административной, а то и уголовной ответственности.
Иван Павлюткин:
Это вопрос, да. Не знаю, для меня всё равно здесь главная история — про взросление и среду взросления, как её создавать, культивировать. В этом смысле, мне кажется, что наши православные школы, хорошие гимназии частные — это некие островки, оазисы возможного. Если им дадут разрастись, это могла бы быть хорошая история, они могли бы научить другие школы. Но тогда начнётся другая сложная история: с подготовкой учителей, с подготовкой заместителей директоров школ, с нормативной базой, с пилотами в регионах.
Семён Кукол:
При этом я хотел бы обратить внимание, что, например, Следственный комитет у нас регулярно отчитывается о том, что у нас растёт подростковая преступность. И более того, у нас данные начали закрывать именно по этой причине. Именно по подростковой преступности. И, кстати, тенденция к росту подросткового криминала пошла не только у нас. На самом деле, не так давно я смотрел французов, и французы фиксируют то же самое. Это связано в том числе с миграционной политикой. По некоторым российским кейсам с участием мигрантов мы тоже можем сделать вывод, что они не расследуются из-за вмешательства диаспор, пока не вмешивается руководство следствия на уровне руководства Следственного комитета. Если такое вмешательство не происходит, всё зачастую заканчивается уголовными делами для тех, чьё поведение в целом было нормативно. Позиция администрации школ в таких случаях естественным образом не принципиальна: они ведут постоянную борьбу за красивую отчётность, и если есть инцидент, то его проще замести под ковёр, чем пытаться с ним разобраться. Если ты о нём докладываешь, ты лишаешься премии.
Ну и главное, конечно, если мы говорим про школьную безопасность – дело ведь не в плясках с бубнами вокруг ЧОПов и турникетов на входе. Дело в том, что там, за турникетами. А там даже школьных психологов нет. ЧОПы и турникеты, естественно, не работают. Работают комнаты по делам несовершеннолетних и нормальная работа учителей.
Если с детьми работают и не заметают инциденты под ковёр, то всё нормально. Да, и справедливости ради, о пользе, так сказать, соцсетей. Ну, нужно, конечно, поднимать данные и смотреть, но, насколько я понимаю, без манифестации не было ни одной истории с насилием в школе. Каждая история нападения — это история про то, что кто-то игнорировал сигналы.
«Что будет, если убрать эффекты смартфонизации»
Иван Кочедыков:
Я скажу, чего мне не хватило в книге Хайдта. Некой корреляции или, по крайней мере, аргументированной полемики с известной теорией о том, что смартфоны, вообще виртуальная реальность сократила преступность, уменьшила количество социальных девиаций. Ряд экспертов в странах Центральной Азии говорят: «Ну, хорошо, отлично. Вы уберёте смартфон, теоретически. Что будет, если завтра убрать вот эти эффекты смартфонизации? Что будет делать молодёжь? Вернётся уличная преступность?»
Хайдт ведь рассматривает смартфонизацию как феномен, подавляющий любую активность. Как такой антисептик, который убивает всю микрофлору. Так ли это, большой вопрос.
Денис Мальцев:
Не хватает также подключения опыта наших азиатских товарищей, стран, где это всё присутствует в каких-то гипертрофированных формах, — Южной Кореи, Китая, Японии. Там есть все эти эффекты. И зачастую в более чистом виде. Ну и пример Израиля тоже хорошо бы посмотреть в этом контексте.
Сергей Галиев:
Вообще удивительно, как быстро восстанавливаются горизонтальные связи, как только мы имеем дело с сообществом людей, живущих вне многоэтажной застройки. То есть вопрос ещё и в мегаполисах, которые действительно дробят эти связи.
«Политика безопасности нацелена на то, чтобы никто ни с кем ничего»
Иван Сухов:
Правильно ли я понимаю, что Хайдт принципиально не касается воздействия технологий на репродуктивное поведение, потому что в фокусе его внимания – дети?
Иван Кочедыков:
Да, но как бы у детей, с его точки зрения, можно вывести два биоповеденческих паттерна. Первый — поведенчески субстантивный. Это то, что происходит в реальном взаимодействии. C этим есть проблема: люди разучились говорить друг с другом, они всё время в экране. Политика безопасности нацелена на то, чтобы никто ни с кем ничего... Если у вас такое поведение устроено на уровне структур, то у вас, конечно, никто не будет рождаться, потому что как рождаться, если люди друг с другом не общаются?
Второй паттерн – формирование идеационно-преференциального канала. В нём тебе всё время транслируется образ богатого, ультрауспешного человека – без детей. Как поёт российская певица Миа Бойка: он умный, я красивая, он богатый, я красивая, он талантливый, я красивая, я красивая, я красивая. Это песня эскортницы. А девочки, которые всё время себя сравнивают с образцом, как пишет Хайдт, ориентируются вот на такие образцы.
«Контробраз к родам – одинокая смерть»
Иван Сухов:
Во всех публичных обсуждениях репродуктивного поведения есть одна очень важная фигура молчания — роды. Это сложная история. Настолько сложная, что трудно сформировать на её основе контробраз по отношению к той системе образов, что продвигается в идеационно-преференциальном канале. При этом из дискуссии это вообще исключено – и сама тема родов, и тема формирования ряда образов вокруг них.
Семён Кукол:
Контробраз к родам – и он в личных, по крайней мере, беседах обычно работает — это одинокая смерть. А в современном мегаполисе это массовая история. Одинокая смерть – это то, от чего вас в определённом смысле защищают ваши дети.
Дмитрий Александров:
В Японии есть термин, которым социологи обозначает женщину с болезнями, бедную, одинокую после пятидесяти лет. Это целая страта с устойчивыми социальными характеристиками, и более-менее понятна её траектория. Она, может быть, долго будет жить, пока ещё существует социальная инфраструктура. Никто ведь не знает, сколько ещё эта инфраструктура проживёт. Пока она существует, такая траектория может поддерживаться. Но она уже сейчас не выглядит благополучной. С мужчинами в такой ситуации всё проще: в наших реалиях мужской сверхсмертности одинокий мужчин просто умрёт.
«Идеал политика — люди, сидящие на земле и занятые своими семьями»
Иван Кочедыков:
Давайте подведём итоги по книге. Работа интересная, классная, хороший русский перевод. Книге нужно продолжение в виде небольшого эссе на отечественном материале, в котором, в принципе, можно было бы описать политические импликации всех этих социальных процессов. Например, что будет с электоратом, который становится пассивным и ничего не может? Возможны ли эффективные политические институты в обществе, в котором никого не волнуют проблемы, не затрагивающие непосредственно субъекта? Допустим, это помогает обеспечивать гарантированный, предсказуемый политический результат. Но параллельно будет происходить в том числе потеря внешнеполитических позиций, потому что некому их добиваться и некому отстаивать. И замедление экономики — потому что некем её наполнять.
Семён Кукол:
Последствия технологического сдвига могут быть неочевидными. Со смартфонизацией, как показывает опыт подростковых банд, можно внезапно натолкнуться на ситуацию, в которой пассивный манипулируемый электорат внезапно окажется подвержен массовому психозу. Когда собирается толпа для флешмоба, по щелчку, и это невозможно отследить. Пассивный электорат может быть очень опасной штукой.
На самом деле, идеал политика — это люди, сидящие на земле и занятые собой и своими семьями, потому что их сложно раскачивать. И на любые попытки они реагируют достаточно предсказуемо. Это социально устойчивая система. А проблема легко управляемого сообщества в том, что оно управляется легко кем угодно.
Иван Сухов:
Коллеги, мы работаем заметно больше полутора часов, предлагаю на этом заканчивать. В обсуждении мы наметили ряд важных тем, имеющих прикладное значение в том числе и для планирования семейной и демографической политики.
Главной из них я назвал бы явление социальной поляризации, которая очевидно происходит в разных регионах мира. Её критерием становится не имущественный статус, а модус поведения – в том числе и по отношению к коммуникационным технологиям. Значительная часть общества, в том числе более молодые возрастные группы, склонна некритично воспринимать изменения, следовать технологическому мейнстриму, игнорируя его социальные эффекты. Но на этом фоне на наших глазах формируются сообщества, участники которых склонны анализировать происходящее и делать практические выводы, иногда связанные в том числе и с ограничением медиапотребления.
Выбор модели поведения оказывает прямое влияние на репродуктивное поведение. Именно поэтому работа Хайдта стала сегодня предметом обсуждения участников Вторых демографических чтений. Я от имени Института демографической политики имени Д.И. Менделеева, а также Исследовательского центра проблем демографии и народонаселения РГГУ благодарю всех за участие и заблаговременно приглашаю на Третьи чтения, которые пройдут в сентябре 2026 года.