Индекс активного долголетия как инструмент оценки социально-демографической политики: проблемы использования и резервы повышения эффективности
Фото: пресс-служба Правительства Москвы
Введение
Объявленное Всемирной организацией здравоохранения Десятилетие здорового старения (2021–2030 гг.) ставит перед мировым сообществом задачи, призванные в полной мере использовать потенциал пожилых людей, численность которых с каждым годом будет увеличиваться.
В России население старше трудоспособного возраста, по данным Росстата, составит к 2045 году более 37 млн человек (или 26,9% от общей численности населения страны) (Демографический прогноз // Федеральная служба государственной статистики), а коэффициент демографической нагрузки (согласно среднему варианту прогноза) – 468 пенсионеров на 1 000 человек трудоспособного возраста (Коэффициент демографической нагрузки // Федеральная служба государственной статистики).
В таких условиях задача увеличения продолжительности жизни, заявленная в качестве ключевой в национальных проектах и ряде стратегических документов, накладывается на необходимость увеличения её активной составляющей, позволяющей гражданам пожилого возраста и после окончания трудовой деятельности вести полноценную и насыщенную жизнь, а государству – создавать для этого все необходимые условия и иметь надёжный инструментарий для оценки динамики показателей активного долголетия как процесса «оптимизации возможностей для обеспечения здоровья, участия в жизни общества и защищённости человека с целью улучшения его качества жизни в ходе старения» [1].
Интерес к проблематике здорового старения и активного долголетия с каждым годом усиливается, охватывая всё более широкий круг вопросов. Наибольшее развитие в научном дискурсе получили теоретико-методологические и методические основы изучения активного долголетия [2; 3; 4; 5; 6; 7; 8], типологизация старения и жизненных сценариев представителей старших возрастов [9; 10; 11; 12; 13; 14], различные аспекты занятости пожилого населения и связанной с этим депривации в социально-трудовой сфере [15; 16; 17], материальные проблемы пожилых семей [18; 19], эффективность реализации федеральных и региональных проектов и программ в сфере активного долголетия [20; 21].
Проблема оценки эффективности реализации политики активного долголетия актуальна не только для России, но и для мирового сообщества в целом. Вместе с тем анализ источников, использующих дефиницию «активное долголетие» [5; 6], показывает, что трактовка данного термина зачастую неоднозначна, а критерии и показатели неполны и требуют доработки. Попытки выработки единых критериев к оценке достижения целей в области активного долголетия привели к созданию Индекса активного долголетия (Active Ageing Index – AAI) – интегрального показателя, позволяющего измерить степень реализации потенциала пожилых людей в достижении активного долголетия и оценить эффективность мер в рамках реализации Мадридского международного плана действий по вопросам старения (Мадридский международный план действий по проблемам старения 2002 года // Организация Объединённых Наций).
Рассмотрение методологических и методических аспектов расчёта Индекса активного долголетия и опыта его применения на уровне Российской Федерации и отдельных регионов представлено в отечественной и зарубежной литературе значительным количеством научных публикаций [22; 23; 24; 25; 26; 27]. В то же время комплекс вопросов, затрагивающих, в частности, резервы повышения эффективности ИАД как инструмента оценки социально-демографической политики, требуют дальнейшего исследования с обозначением основных проблем и выработкой рекомендаций в адрес органов власти и управления разных уровней.
Цель исследования – определить соответствие российским приоритетным национальным целям методологии Индекса активного долголетия, выявить основные проблемы её использования в России и определить резервы повышения эффективности методологии ИАД как инструмента социально-демографической политики.
Результаты
Методология Индекса активного долголетия и её соответствие национальным стратегическим документам в сфере здорового старения
Индекс активного долголетия был разработан в качестве инструмента, призванного обеспечить возможность межстранового сопоставления результатов для корректировки международных стратегических документов и выработки единых подходов к реализации политики активного долголетия на уровне отдельных регионов (Индекс активного долголетия (ИАД) в странах за пределами ЕС и на субнациональном уровне: Методические рекомендации. Август 2018 г. // Европейская экономическая комиссия ООН). В состав Индекса входят четыре области (домена), формируемые на основе 22 индикаторов, количественные значения которых позволяют оценить как потенциал пожилых людей в отношении активного участия в различных сферах жизни общества, так и возможности окружающей их среды, способствующей или препятствующей реализации стратегий активного долголетия.
Предложенные Европейской экономической комиссией ООН международные весовые коэффициенты, указывающие на значимость каждого из четырёх доменов («Занятость», «Участие в жизни общества», «Независимая, здоровая и безопасная жизнь», «Возможности и благоприятная среда для активного долголетия») и их вклад в совокупное значение ИАД, не являются фиксированными и допускают корректировку на уровне отдельных регионов с учётом страновой специфики и национальных приоритетов политики активного долголетия.
Методология расчёта Индекса в Российской Федерации была утверждена Росстатом в 2019 году и базируется на данных Всероссийских переписей населения, выборочных наблюдений, а также текущего статистического учёта (Официальная статистическая методология расчёта Индекса активного долголетия (в ред. Приказа Росстата от 24.05.2024 N 209) // Федеральная служба государственной статистики).
В методических рекомендациях, изданных ООН в августе 2018 года с целью изложения концептуальных и методологических основ расчёта Индекса активного долголетия, указано на то, что «основная проблема при расчёте ИАД для стран за пределами ЕС и на субнациональном уровне заключается в отсутствии гармонизованных источников статистики как на международном, так и на страновом уровнях» (Индекс активного долголетия (ИАД) в странах за пределами ЕС и на субнациональном уровне: Методические рекомендации. Август 2018 г. // Европейская экономическая комиссия ООН).
Представленное на Рисунке 1 сопоставление международных и российских весовых коэффициентов (весов) в структуре ИАД позволяет сделать вывод о том, что более высокие, в сравнении с европейскими, значения весов присвоены российским экспертным сообществом таким доменам, как «Независимая, здоровая и безопасная жизнь» и «Возможности и благоприятная среда для активного долголетия». Меньшие значения весовых коэффициентов получили два других домена – «Занятость» и «Участие в жизни общества», что свидетельствует об их меньшем потенциале в контексте достижения целей национальной политики активного долголетия.
Источник: составлено авторами по официальной статистической методологии расчёта Индекса активного долголетия.
Распределение весовых коэффициентов между индикаторами, составляющими содержание доменов российского ИАД, в большинстве случаев аналогично международному. Однако есть и исключения. Так, например, в рамках национального подхода значимость физической активности среди лиц 55 лет и старше (15% против 10%) выше, что предопределено актуальностью данной проблемы для России, причём не только для пожилых граждан, но и лиц трудоспособного возраста.
Ещё один индикатор – «Независимое, самостоятельное проживание (75+)» – имеет существенно меньший, в сравнении с международным, весовой коэффициент (13% против 20%). Это может быть обусловлено, во-первых, более низкими показателями ожидаемой продолжительности жизни в Российской Федерации, а, во-вторых, нарастанием в пожилых возрастах проблем со здоровьем, ограничением жизнедеятельности и инвалидностью, что делает тему самостоятельного проживания менее актуальной для пожилых россиян в сравнении с их европейскими сверстниками. Именно поэтому в масштабах страны говорить о постановке задачи независимого и самостоятельного проживания для населения 75 лет и старше представляется пока преждевременным.
Исследователи выделяют целый ряд проблем, связанных с использованием ИАД в России и обусловленных как несовершенством инструментария (отсутствие гармонизированных статистических и социологических данных [26], алгоритмов расчёта для отдельных регионов РФ; получение информации по ряду показателей Индекса не ежегодно, а один раз в два года [22, с. 129]; существенные отклонения от исходной международной методологии при расчёте отечественного ИАД; слож¬ность оценки значимости каждого из показателей в итоговое значение индекса [6, с. 41]), так и недооценкой социально-экономических, пространственных и социокультурных факторов [8], предопределяющих дифференциацию российских регионов и специфику реализации в них стратегий активного долголетия [6].
Не менее важной для России является проблема несопоставимости показателей и индикаторов, составляющих содержание Индекса активного долголетия, с плановыми показателями стратегических и программных документов федерального и регионального уровней, разработанных в рамках реализации политики активного долголетия.
Первый из числа четырёх доменов ИАД – «Занятость», имеющий весовой коэффициент 30% и рассчитываемый Росстатом по совокупности четырёх индикаторов на основании ежеквартального выборочного обследования рабочей силы (ОРС) (Итоги выборочного обследования рабочей силы // Федеральная служба государственной статистики) – не упоминается ни в целях проекта «Продолжительная и активная жизнь», ни в его основных мероприятиях, ни в связанных с ним федеральных проектах.
В Стратегии действий в интересах граждан старшего поколения в Российской Федерации до 2025 года в качестве одной из задач заявлено «создание экономических, социальных и правовых условий, <…> способствующих стимулированию пожилых людей к продолжению трудовой деятельности», тем не менее индикаторы, позволяющие оценить степень реализации данной задачи, в программе отсутствуют.
В паспорте национального проекта «Демография» (2019–2024 гг.) непосредственное отношение к домену «Занятость» имела «организация мероприятий по профессиональному обучению и дополнительному профессиональному образованию лиц предпенсионного возраста» с целью поддержки «их занятости, в том числе в части обеспечения их конкурентоспособности на рынке труда». Для этих целей проект предусматривал «обучение граждан предпенсионного возраста востребованным в экономике навыкам и компетенциям. В результате реализации указанных мероприятий начиная с 2019 года будет обучено ежегодно не менее 75 тысяч человек, таким образом к концу 2024 года будет обучено не менее 450 тысяч человек» (Паспорт национального проекта «Демография» // Министерство труда и социальной защиты РФ). В федеральном проекте «Содействие занятости», входящем в нацпроект «Демография», граждане 50 лет и старше названы в качестве одной из целевых групп, на которых направлены основные мероприятия проекта. Однако в таблице основных результатов проекта за 2020–2024 гг., связанных, в частности, с получением документов о профессиональном образовании и повышении квалификации, нет разбивки по возрастным группам, и, следовательно, оценить долю вклада населения предпенсионного и пенсионного возрастов в достижение целевых показателей не представляется возможным.
В числе задач ещё одного документа – Государственной программы Российской Федерации «Содействие занятости населения», рассчитанной на период до 2030 года и сформулированной в соответствии с национальными целями, прописана возможность повышения квалификации и приобретения дополнительных знаний и навыков для населения различных возрастных и социальных групп, включая граждан в возрасте 50 лет и старше. При этом в качестве единственного показателя, характеризующего достижение национальных целей в отношении данной группы, указано «отношение максимального размера пособия по безработице гражданам предпенсионного возраста к величине прожиточного минимума трудоспособного населения».
Аналогичная ситуация складывается с анализом индикаторов, входящих в состав домена «Участие в жизни общества», имеющего в Индексе активного долголетия вес 27%. Индикаторы и соответствующие им показатели, отражающие участие пожилых россиян в жизни общества посредством волонтёрской и политической деятельности, ухода за детьми, внуками, больными и инвалидами, рассчитываются Росстатом на основании ежеквартального выборочного обследования рабочей силы (ОРС) (Итоги выборочного обследования рабочей силы // Федеральная служба государственной статистики), а также итогов комплексного наблюдения условий жизни населения, которое проводится один раз в два года.
К примеру, показатель индикатора «Волонтёрская деятельность» включает долю «лиц в возрасте 55 лет и более, регулярно принимающих участие в неоплачиваемой волонтёрской (добровольческой) деятельности в течение года».
В утверждённом распоряжением Правительства РФ от 23.06.2021 г. № 1692-р плане мероприятий на 2021–2025 гг. по реализации второго этапа Стратегии действий в интересах граждан старшего поколения в Российской Федерации до 2025 г. развитие «серебряного» добровольчества (волонтёрства) прописано в качестве отдельной группы акций, реализуемых, в частности, посредством открытия региональных центров «серебряного» добровольчества (волонтёрства), проведения Всероссийского грантового конкурса (План мероприятий на 2021–2025 годы по реализации второго этапа Стратегии действий в интересах граждан старшего поколения в Российской Федерации до 2025 года // Правительство России). В то же время в программных документах не заложены ни количественные значения, позволяющие отслеживать динамику численности региональных центров, грантовых конкурсов, ни показатели доли пожилых граждан, участвующих в волонтёрской деятельности с тем, чтобы при расхождении с указанными в ИАД значениями скорректировать действия государства в данном направлении.
Ещё более сложная ситуация складывается в отношении индикатора «Участие в политической жизни», измеряемого Росстатом аналогично предыдущему, но при этом ни разу не названного ни в национальном проекте «Продолжительная и активная жизнь», ни в Плане мероприятий на 2021–2025 гг. по реализации второго этапа Стратегии действий в интересах граждан старшего поколения в Российской Федерации до 2025 года, а в самой Стратегии упомянутого дважды вскользь и чисто формально.
То же самое относится к индикаторам домена «Независимая, здоровая и обеспеченная жизнь», из которых в Стратегии озвучены два, связанные с физической активностью и независимым проживанием, а в конечном счёте всё сводится к последнему, находя отражение в обеспеченности геронтологическими койками и повышении мобильности лиц с ограниченными возможностями, включая инвалидов-колясочников.
Таким образом, даже краткий анализ основных стратегических документов, реализуемых в рамках политики активного долголетия, позволяет сделать вывод о том, что цели России, сформулированные в соответствии с концептуальными международными документами и характеризующие активную, здоровую и полноценную жизнь в старости, трансформируются в процессе реализации национальных программ и проектов в перечень достаточно узких утилитарных задач, осуществляемых под лозунгом достижения активного долголетия, но практически направленных на обеспечение неотложных нужд пожилых людей с серьёзными проблемами здоровья. Причём многие ключевые индикаторы активного долголетия, присущие различным аспектам трудовой, общественной и политической активности, прописаны декларативно, а некоторые (к примеру, «независимое и самостоятельное проживание») по своей сути сводятся к зависимому проживанию, ограничиваясь мерами по обеспечению пожилых людей стационарными койками в геронтологических отделениях.
Что касается четвёртого домена – «Возможности и благоприятная среда для активного долголетия», характеризующего условия, предоставляемые государством и способствующие/препятствующие реализации стратегий активного долголетия, то наибольшие веса в нём присвоены индикаторам, оценивающим ожидаемую продолжительность жизни, долю лет здоровой жизни и психологическое благополучие пожилых россиян. При общей более высокой значимости веса четвёртого домена в национальном ИАД в сравнении с международным (23% против 20%) указанные выше индикаторы имеют, по мнению российских экспертов, меньшую значимость для национальной политики активного долголетия в отличие от индикаторов, характеризующих социальные связи пожилых людей и использование ими ИКТ (Рисунок 2).
Источник: составлено авторами по официальной статистической методологии расчёта Индекса активного долголетия.
Представленные ранее индикаторы в той или иной степени находят отражение в стратегических национальных документах, в том числе в реализуемом с 2025 г. нацпроекте «Продолжительная и активная жизнь». Вместе с тем, например, значения индикаторов, характеризующих психологическое благополучие и социальные связи пожилых россиян, формируются на основе субъективных оценок и сопоставление их с конкретными мероприятиями, реализуемыми в рамках национальных программ и проектов с тем, чтобы оценить степень управленческого воздействия, достаточно проблематично.
Считаем целесообразным озвучить ещё одну проблему, на которой в марте 2025 года акцентировали внимание в Госдуме РФ в связи с получившей распространение на федеральном и региональном уровнях практикой корректировки в конце года паспортов программ и проектов с целью приведения целевых показателей к фактически достигнутым (Вячеслав Володин: Недопустимо, когда министерства в конце года меняют показатели выполнения госпрограмм // Государственная Дума). На фоне того, что в 2023 году около половины субъектов РФ не достигли целевых индикаторов ОПЖ, прописанных в государственной программе «Развитие здравоохранения» (Бескаравайная, Т. В 47 регионах не достигли целей по ожидаемой продолжительности жизни // Медвестник), «лакировка» полученных результатов может рассматриваться как одно из существенных препятствий на пути объективного анализа мер, осуществляемых в рамках политики активного долголетия.
Представления россиян об активном долголетии
Проблема несоответствия показателей ИАД и целевых индикаторов стратегических документов, реализуемых в рамках политики активного долголетия, – это важная, но далеко не единственная в ряду проблем, связанных с использованием Индекса активного долголетия в России.
Не менее значимым представляется расхождение между содержательным наполнением ИАД и представлениями об активном долголетии самих россиян.
Безусловно, политика активного долголетия, осуществляемая в Российской Федерации на протяжении последних лет, принесла определённые плоды. Во-первых, опросы общественного мнения демонстрируют неуклонное смещение границ старости в массовом сознании к более поздним возрастам. Так, по данным опроса Фонда «Общественное мнение» (ФОМ), проведённого в сентябре 2024 года, доля россиян, определяющих в качестве начала старости возрастной интервал 50–60 лет, сократилась с 2005 по 2024 год более чем в полтора раза (с 41 до 26%). Одновременно с этим настолько же выросла доля респондентов, ассоциирующих начало старости с возрастом 65–75 лет (с 14 до 24%).
Во-вторых, за почти 20-летний период доля россиян, не испытывающих страха перед старостью, возросла на с 58% до 73%, а убеждённых в том, что в старости есть свои преимущества, – более чем в два раза (с 20% в 2005 до 46% в 2024 году) (Старость // Фонд Общественное мнение).
В-третьих, позитивным трендом, косвенно свидетельствующим об успехах в реализации политики активного долголетия, можно считать укрепление «имиджа» старости как периода, не только связанного с ухудшением здоровья и воспринимаемого «в модусе отстранения от социального мейнстрима <…> через перечисление потерь, утрат» [9, с. 8], но и имеющего свои привилегии, а также представляющего дополнительные возможности для активной деятельности – как общественной, так и внутрисемейной.
Однако, по мнению значительной части пожилых россиян, основные преимущества старости связаны отнюдь не с возможностью продолжения активной трудовой деятельности. Так, пятая часть респондентов (21%) в качестве основного назвала отсутствие необходимости работать и появление времени для отдыха. В свою очередь, те, кто не видят в старости никаких преимуществ, обосновали это необходимостью продолжения трудовой деятельности, продиктованной нехваткой денег и маленькими пенсиями (13%) и лишь потом – ухудшением здоровья и старческой немощью (10 и 5% соответственно).
Показательно, что при максимальной весовой оценке домена «Занятость» в структуре ИАД тема трудовой активности пожилых почти не представлена в научных публикациях по активному долголетию, о чём свидетельствуют результаты наукометрического анализа, проведённого Л. А. Видясовой и И. А. Григорьевой. Как полагают исследователи, такое «игнорирование» научным сообществом тематики занятости пожилых людей во многом объясняется негативными ассоциациями, которые вызвало у населения инициированное пенсионной реформой 2018 года повышение пенсионного возраста [28, с. 18].
И если в 2005 году доля россиян, считавших, что для страны было бы лучше, чтобы люди по достижении пенсионного возраста уходили на пенсию, была практически равной с теми, кто ратовал за продолжение трудовой деятельности (32 и 30% соответственно), то в 2024 году такое расхождение составило уже 17% в пользу 47% россиян, которые высказались за прекращение работы после выхода на пенсию, мотивируя это тем, что нужно уступить дорогу молодым (21%), а пенсионеры должны успеть пожить для себя, отдыхая (14%) и заботясь о здоровье (4%).
Что касается продолжения трудовой деятельности, то её необходимость обусловлена в первую очередь стремлением повысить уровень материального благосостояния – своего и своих семей. По данным того же опроса ФОМ, из 24% респондентов, положительно ответивших на вопрос о мерах, предпринимаемых ими для обеспечения благополучной старости, половина назвала откладывание денег и необходимость работать (для сравнения: варианты «веду здоровый образ жизни» и «занимаюсь спортом» получили по 1%).
Акцент на материальной составляющей при рассмотрении проблематики активного долголетия не случаен. Наличие прямой взаимосвязи между уровнем материального благосостояния населения и медико-демографическими характеристиками неоднократно подтверждалось результатами теоретических и эмпирических исследований. В частности, согласно данным Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ), полученным в апреле 2024 года, из общего числа респондентов только 33% оценили своё здоровье как «очень хорошее» и «хорошее» (8 и 25% соответственно). Среди россиян старших поколений – поколения оттепели (до 1947 года) и поколения застоя (1948–1967 гг.) – таковых было ещё меньше (по сумме ответов «очень хорошее» и «хорошее» – 12 и 18% соответственно). При этом в группе респондентов, позитивно оценивших материальное положение своей семьи, высокие оценки своему состоянию здоровья дали 55%, а среди россиян, считающих материальное положение своей семьи плохим или очень плохим, такая доля составила всего 16% (Здоровый образ жизни: мониторинг // ВЦИОМ : [сайт]. 22.05.2024).
Положительная корреляция выявлена между материальным благосостоянием и уровнем испытываемого стресса: из числа участников опроса ВЦИОМ (апрель 2024 года), признавших своё материальное положение плохим или очень плохим, более трети признались в том, что постоянно или часто испытывают стресс (39%). Среди россиян с хорошим материальным положением таких оказалось только 9%, то есть в 4,3 раза меньше.
При рассмотрении проблематики активного долголетия показательно то, что из всех видов деятельности, способных снять стресс и напряжение, в пятёрку предпочтительных, по мнению россиян, вошли прогулки (значимость которых за пять лет – с 2019 по 2024 год – выросла с 7 до 11%), медитация (соответственно 9 и 11%), занятия физической культурой и спортом (6 и 9%), музыка (3 и 6%) и приём успокоительных средств (7 и 6%).
При этом некоторые из видов деятельности, включённых в Индекс активного долголетия, по оценке участников опроса, обладают низким «антистрессовым» потенциалом. Речь, к примеру, идёт о работе (2019 год – 5%, 2024 год – 4%) и проведении времени с детьми и внуками (3 и 2%) (Управление стрессом // ВЦИОМ : [сайт]. 15.04.2024).
Возможно, не стоит оставлять без внимания и такой факт, что участие в жизни общества (в широком понимании данного слова) никоим образом не ассоциируется у россиян с понятием здорового образа жизни. В частности, отвечая в ходе опроса ВЦИОМ (апрель 2024 года) на вопрос «Что лично для Вас значит вести здоровый образ жизни?», 20% респондентов выбрали варианты, связанные с психологическим благополучием, физической активностью, общением, и при этом лишь 1% — вариант «Активная жизненная позиция/ посещение мероприятий/ участие в общественной жизни».
Справедливости ради следует отметить, во-первых, что акцент на необходимости активного участия пожилых в экономической, политической и общественной жизни характерен не только для России, во-вторых, поскольку изначально концепция активного долголетия разрабатывалась как политический конструкт, то вследствие этого его интерпретация была сужена до «продуктивного» старения, приносящего пользу обществу» [24, с. 97].
В России острота проблемы заключается ещё и в том, что вынужденное продолжение трудовой деятельности с целью повышения уровня материального благосостояния фактически минимизирует шансы на неоплачиваемые виды активности пожилых россиян, в том числе политической и волонтёрской [25, с. 219], которые входят в состав домена «Участие в жизни общества» и по рекомендации европейских экспертов [26] в 2016 и 2017 гг. были добавлены в российский мониторинг экономического положения и здоровья населения (РМЭЗ НИУ ВШЭ) (Российский мониторинг экономического положения и здоровья населения НИУ ВШЭ // Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики» : [сайт]. 19.11.2025).
Несмотря на декларативные заявления о необходимости развития добровольческого движения в стране в целом и «серебряного» волонтёрства как одной из форм проявления гражданской активности пожилых граждан, в обществе сложилось восприятие волонтёров как бесплатной рабочей силы, организуемой и направляемой государством [29, с. 30], в силу чего доля россиян, осведомлённых о реализуемых в данной сфере проектах или участвующих в добровольческой деятельности, по-прежнему невелика, что не позволяет говорить о существенных успехах в этой области.
Согласно информации, представленной Росстатом по итогам 2021 года, волонтёрская деятельность занимает одну из трёх нижних позиций рейтинга и наряду с участием в политической жизни вносит наименьший вклад в Индекс активного долголетия (0,3%) (Старшее поколение // Федеральная служба государственной статистики).
Данные статистики подтверждаются результатами социологических опросов. Так, по итогам опроса, проведённого ВЦИОМ в ноябре 2022 года, за четыре года (с 2019 по 2022 год) осведомлённость россиян о конкретной деятельности волонтёров выросла всего на 7% (с 60% в 2019 до 67% в 2022 году), а доля считающих, что сегодня люди занимаются волонтёрской деятельностью больше, чем 10–15 лет назад, вообще уменьшилась на 3% (с 73% в 2019 до 70% в 2022 году).
В группе респондентов 60 лет и старше доля тех, кто хорошо знаком с основными проектами и мероприятиями, составила в 2022 году всего лишь 16%, а 50%, то есть каждый второй, выбрали вариант ответа «Что-то слышал, без подробностей». Ещё более показательным в плане реализации федеральных и региональных проектов в названной сфере и их информационного обеспечения можно считать тот факт, что 34%, то есть треть россиян в возрасте старше 60 лет, вообще ничего не слышали о деятельности волонтёров в своём регионе (В волонтёры я б пошел! // ВЦИОМ).
Чрезвычайно важно предостеречь от однозначной оценки полученных результатов, которые могут не только искажать реальный уровень участия российских пенсионеров в волонтёрской деятельности, но и отражать несовершенство инструментов оценки, фиксирующих активность в рамках волонтёрских организаций и оставляющих без внимания те виды активности, которые по своей сути являются добровольческими, но формально к ним не относятся и/или не ассоциируются с ними в массовом сознании.
Обсуждение
Анализируя методологические особенности и методические сложности расчёта ИАД в Российской Федерации, нужно не забывать о том, что этот инструмент, призванный служить различным научным и политическим целям, отражает текущую активность пожилых людей и направлен на измерение нереализованного потенциала данной категории граждан, выявляя разрыв «между желанием пожилых людей вносить вклад в общество и существующими возможностями, раскрывая структурные и культурные барьеры» [26].
Весьма ярко этот разрыв проявляется в сфере занятости пожилых людей, а осмысление связанных с ним противоречий и ограничений фактически стало наиболее дискуссионным в научной среде. Учитывая тенденцию увеличения лиц пожилого возраста в структуре населения, акцент на необходимости продления периода трудовой активности как одном из способов снижения нагрузки на медицинскую и пенсионную системы вполне оправдан, но сопряжён с необходимостью преодоления определённых трудностей и разрешения противоречий.
Одно из противоречий, на которое указывают исследователи, с одной стороны, это формирование в массовом сознании образа «общества всех возрастов», «новой нормальности», при которой «продолжение трудовой деятельности не противоречит статусу пенсионера» [16, с. 29], а государство заинтересовано в привлечении пожилых граждан на рынок труда, с другой – их невостребованность в социально-трудовой сфере, а также проявление различных форм дискриминации в отношении данной возрастной группы не только со стороны работодателей и более молодых коллег, но и со стороны того же государства.
В качестве примера можно привести изменения в российском законодательстве, закрепившие неиндексацию пенсий работающим пенсионерам, следствием чего стало уменьшение их доли с 2015 по 2021 год более чем на 15% (с 36% до 20,7%), в том числе за счёт перехода из «белой» в «серую» занятость и фактического выдавливания на обочину рынка труда [29, с. 29].
Считаем важным подчеркнуть, что рассмотрение проблемы занятости пожилых людей не должно ограничиваться только экономической составляющей, хотя именно на неё, согласно результатам социологических опросов, делают упор сами пожилые респонденты. Решение о продолжении трудовой деятельности после наступления пенсионного возраста может быть продиктовано не только желанием улучшить материальное положение (своё и своих близких) и/или сохранить привычный уровень жизни. Этот мотив, безусловно, является ключевым и по итогам исследований минимизирует для работающих пенсионеров риски бедности любого типа. Как результат – «91% из них не относится к бедным ни по доходам, ни по депривациям» [30, с. 61]. Однако зачастую не менее значимыми становятся для представителей старших возрастных групп мотивы передачи накопленного опыта, сохранения социальных связей (с друзьями и коллегами), поддержания физического и ментального здоровья, самореализации, то есть всего того, что декларируется в официальных стратегических документах в качестве важнейших составляющих активного долголетия.
В данной связи продолжение активной трудовой деятельности после наступления пенсионного возраста характерно в первую очередь для тех, кто занимается любимым делом, научной или творческой деятельностью, являющейся, согласно результатам исследований, одним из значимых факторов долголетия [31, с. 415].
Ещё одна проблема, связанная с использованием Индекса активного долголетия в России, заключается в существенных отклонениях данных, используемых при расчёте индикаторов, от исходной международной методологии, что не может не отражаться на итоговых показателях. Это касается, например, индикаторов домена «Участие в жизни общества», а именно: волонтёрской деятельности (который демонстрирует в России более высокие значения, поскольку, в отличие от европейских стран, учитывает не только индивидуальную активность, но и членство в организациях), ухода за детьми и внуками (рассчитывающегося в Российской Федерации и европейских государствах исходя из разной интенсивности) [24, с. 103] и т. д.
Кроме того, при расчёте ИАД необходимо учитывать неоднозначность оценки отдельных индикаторов. К примеру, высокие значения индексов, демонстрирующих вклад пожилых людей в уход за детьми, внуками и пожилыми людьми, могут отражать как культурно-историческую специфику России с традиционно высокой ценностью семьи и межпоколенных связей, так и свидетельствовать о недостаточной развитости системы государственного ухода, призванной разделить с пожилыми людьми ответственность в этой сфере.
Нельзя также не согласиться с теми из исследователей, которые, анализируя низкие показатели такого индикатора, как «политическая активность», обращают внимание на его негативную коннотацию в сознании россиян и на то, что данный индикатор ограничивает поле деятельности пожилых людей только сферой политики и не учитывает такие её формы, как, например, гражданская и/или религиозная активность [24, с. 110; 27].
Отдельного внимания заслуживает оценка уровня материального благополучия пожилых людей, которая складывается на основе значений трёх индикаторов домена «Независимая, здоровая и активная жизнь» – уровня доходов, отсутствия риска бедности и тяжёлых материальных лишений, имеющих по аналогии с AAI одинаковые весовые коэффициенты – 10%. Использование для расчёта не одного, а нескольких индикаторов представляется целесообразным, поскольку даёт более полное представление о причинах и степени тяжести проблемы материальной депривации пенсионеров.
Наличие в AAI нескольких индикаторов, характеризующих материальную состоятельность/несостоятельность, свидетельствует о значимости проблемы бедности пожилого населения для всего международного сообщества, а их сопоставление может дать представление о дифференциации пожилого населения по уровню материальной обеспеченности, формам проявления депривации и степени маргинализации на уровне отдельных стран и регионов.
В России материальная проблематика требует дополнительного внимания и обсуждения, поскольку, уходя с рынка труда, российские пенсионеры в значительной массе переходят в категорию потребителей «рынка дешёвых товаров» [18, с. 12], и даже не имея долгов по платежам и кредитам, зачастую сталкиваются с различными формами депривации (лишений) и начинают существенно ограничивать себя даже в том, что относится к базовым материальным потребностям. Основываясь на итогах репрезентативного опроса домохозяйств ветеранов труда (N=1 890), П. О. Кузнецова приходит к выводу о том, что «распространённость этих лишений столь велика, что они в известном смысле и не являются отклонением от социальной нормы для пожилых граждан России» [32, с. 33].
В этом смысле проблема использования ИАД как концептуальной основы национальной политики активного долголетия сводится ещё и к тому, что индекс в число ключевых показателей включает занятость, активную общественную деятельность и здоровую, независимую жизнь, а сами пожилые россияне в качестве насущных проблем указывают на бедность, ухудшение здоровья, трудности в использовании цифровых технологий и одиночество (Жить долго, жить хорошо! // ВЦИОМ : [сайт]). Причём одиночество зачастую может быть как раз следствием «независимого, самостоятельного проживания» –индикатора, имеющего в домене «Независимая, здоровая и безопасная жизнь» вес 20%.
Решение проблемы межрегионального сравнения показателей, входящих в ИАД, возможно посредством создания инструмента оценки, использующего статистические данные, которые собираются на регулярной основе (ежегодно) и доступны для всех субъектов РФ. Один из таких альтернативных инструментов, предложенных и опробованных Е. В. Васильевой на данных за 2020 год [22], основан на расчёте Индекса активного долголетия в регионах РФ с использованием показателей, отражающих ситуацию в отношении здоровья, трудовой активности и безопасности пожилого населения.
Заслуживает внимания предложение В. И. Алешниковой и коллег о разработке на уровне регионов целевых показателей, характеризующих социальную (общественно значимую) эффективность реализации региональных программ и проектов активного долголетия, которая не менее важна, чем эффективность экономическая [20, с. 90].
Представляется целесообразным также включение в число показателей ИАД различных видов «непродуктивной» активности (занятия различными видами творчества, чтение, духовные практики, посещение культурных, спортивных и иных мероприятий, туристические и экскурсионные поездки и пр.), оказывающей существенное положительное влияние на социальное, физическое и психологическое самочувствие, на что неоднократно обращали внимание отечественные и зарубежные исследователи [24, с. 109; 33].
И здесь необходимо обратиться к документу ВОЗ, опубликованному в рамках Десятилетия здорового старения, в котором акцентируется внимание на рассмотрении здорового старения как в большей степени укрепления «функциональных способностей, которые позволяют пожилым людям заниматься видами деятельности, представляющими для них ценность» (Десятилетие здорового старения (2021–2030 гг.). Всемирная организация здравоохранения : [сайт]). Для них, а не только для государства.
Разрешение противоречия между потребностями государства и общества, с одной стороны, желаниями и возможностями пожилых людей – с другой, а кроме того, выстраивание государственной политики на основе разумного баланса между интересами индивида и государства – это та задача, которая представляется особенно актуальной.
Заключение
Достижение здорового и активного долголетия провозглашается на протяжении последних лет как одна из важнейших целей государственной политики Российской Федерации, что обусловлено объективными долгосрочными демографическими тенденциями старения населения, с одной стороны, потребностями снижения социально-экономической нагрузки и вовлечения потенциала пожилых людей в производительные процессы – с другой.
Цели России, сформулированные в соответствии с концептуальными международными документами, по достижению активной, здоровой и полноценной жизни в старости трансформируются в процессе реализации национальных программ и проектов в перечень достаточно узких утилитарных задач, реализуемых под лозунгом достижения активного долголетия, но практически направленных на обеспечение неотложных нужд пожилых людей с серьёзными проблемами здоровья.
Использование международного инструментария для оценки прогресса социально-демографической политики в сфере активного долголетия сталкивается с целым рядом сложностей. В понятийном отношении – это противоречие между ключевыми доменами Индекса активного долголетия и наиболее актуальными проблемами в восприятии пожилых людей в России; в методическом отношении – различия в структуре доменов и способах оценки весов для интеграции показателей в сводный индекс; в информационном отношении – в наличии частичной несопоставимости источников статистических данных и системы сбора социологической информации в странах ЕС, разработавших инструментарий, и России.
Анализ опыта применения ИАД показал, что для использования на национальном и региональном уровнях для оценки достижений политики активного долголетия методология Индекса нуждается в адаптации к российским (региональным) приоритетам, уточнении весовых коэффициентов отдельных индикаторов и максимальном использовании статистической информации, собираемой на всей территории Российской Федерации по единой методике. Вместе с тем такие решения лишают российский вариант Индекса активного долголетия международной сопоставимости.
Список литературы
1. Концепция политики активного долголетия : научно-методический доклад НИУ ВШЭ : к XXI Апрельской Международной научной конференции по проблемам развития экономики и общества, Москва, 2020 г. / Л. Н. Овчарова, М. А. Морозова, А. В. Сидоренко [и др.] ; под ред. Л. Н. Овчаровой [и др.]. — Москва : Издательский дом Высшей школы экономики, 2020. — 39 с. — ISBN 978-5-7598-2070-3.
2. Андреев, Е. М. Действительно ли ожидаемая продолжительность жизни при рождении является наилучшим измерителем уровня смертности населения? // Демографическое обозрение. — 2021. — Т. 8, № 2. — С. 6–26. — DOI 10.17323/demreview.v8i2.12780. EDN GOPPVO.
3. Васильева, Е. В. Концепция активного долголетия: возможности и ограничения реализации в России. — Екатеринбург : Институт экономики УРО РАН, 2022. — 190 с. — DOI 10.17059/661-5. EDN WCVYKM.
4. Иванова, А. Е. Потребность населения в долголетии и степень её реализации // Социологические исследования. — 2013. — № 2(346). — С. 120–129. EDN PWUQRJ.
5. Иванова, А. Е. Активное долголетие: дефиниция понятия, основные детерминанты и противоречия / А. Е. Иванова, С. А. Вангородская // Вопросы управления. — 2024. — № 3(88). — С. 38–51. — DOI 10.22394/2304-3369-2024-3-38-51. EDN IDDCXW.
6. Калачикова, О. Н. Теоретико-методологические основы исследования активного долголетия / О. Н. Калачикова, А. В. Короленко, Л. Н. Нацун // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. — 2023. — № 1(173). — С. 20–45. — DOI 10.14515/monitoring.2023.1.2209. EDN TYOGUM.
7. Синдяшкина, Е. Н. Ожидаемая продолжительность здоровой жизни в контексте Десятилетия здорового старения ООН // Анализ и прогноз. Журнал ИМЭМО РАН. — 2022. — № 1. — С. 40–53. — DOI 10.20542/afij-2022-1-40-53. EDN CNQOPV.
8. Carroll, M. Ageing Well Across Cultures / M. Carroll, H. P. Bartlett // Routledge Handbook of Cultural Gerontology / Ed. by J. Twigg, W. Martin. — London : Routledge, 2015. — Рр. 285–292. — DOI 10.4324/9780203097090.
9. Елютина, М. Э. Старость в контексте возрастных переходов / М. Э. Елютина, Ю. А. Семенова // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: Социология. Политология. — 2025. — Т. 25, № 1. — С. 4–11. — DOI 10.18500/1818-9601-2025-25-1-4-11. EDN CRTDDS.
10. Рогозин, Д. М. Здоровый образ жизни в старости // Социология власти. — 2024. — Т. 36, № 2. — С. 55–77. — DOI 10.22394/2074-0492-2024-2-55-77. EDN OHBNJY.
11. Рогозин, Д. М. Счастье и свобода в старости: власть, секс, путешествия // Социодиггер. — 2022. — Т. 3, № 5–6(18). — С. 30–41. EDN LVGYEF.
12. Русанова, Н. Е. «Демография старости» в России и в мире // Анализ и моделирование экономических и социальных процессов: Математика. Компьютер. Образование. — 2024. — № 31. — С. 116–131. — DOI 10.20537/mce2024econ10. EDN WKSYQP.
13. Смолькин, А. А. Социология возраста и границы социального конструирования // Социология власти. — 2019. — Т. 31, № 1. — С. 8–13. — DOI 10.22394/2074-0492-2019-1-8-13. EDN JWFXVE.
14. Антонов, А. И. Порог наступления старости: объективные признаки и субъективное восприятие / А. И. Антонов, И. Б. Назарова, В. М. Карпова, С. В. Ляликова // Народонаселение. — 2023. — Т. 26, № 3. — С. 131–143. — DOI 10.19181/population.2023.26.3.11. EDN TVZORY.
15. Авраамова, Е. Социальное самочувствие и возможности самореализации: расслоение доходных и возрастных групп населения / Е. Авраамова, Д. Логинов // Экономическое развитие России. — 2018. — Т. 25, № 11. — С. 70–73. EDN YQIRKH.
16. Видясова, Л. А. Карьерные ожидания пожилых в России: на основе анализа базы резюме с портала Роструда «Работа России» / Л. А. Видясова, И. А. Григорьева, А. С. Кривошапкина // Мони¬торинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. — 2024. — № 1(179). — С. 26–47. — DOI 10.14515/monitoring.2024.1.2430. EDN OKOFJO.
17. Кошарная, Г. Б. Факторы депривации пожилых людей в социально-трудовой сфере: региональный аспект / Г. Б. Кошарная, Е. В. Щанина // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Социология. — 2019. — Т. 19, № 3. — С. 481–493. — DOI 10.22363/2313-2272-2019-19-3-481-493. EDN JKBQLF.
18. Елютина, М. Э. Повседневная жизнь пожилой семьи: стратегия планирования и жёсткой экономии ресурсов / М. Э. Елютина, Г. И. Болотов // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: Социология. Политология. — 2017. — Т. 17, № 1. — С. 10–14. — DOI 10.18500/1818-9601-2017-17-1-10-14. EDN YIOOLX.
19. Назарова, И. Б. Старшее поколение: особенности коммуникации с детьми // Народонаселение. — 2024. — Т. 27, № S1. — С. 81–93. — DOI 10.24412/1561-7785-2024-S1-81-93. EDN SVSZVZ.
20. Алешникова, В. И. Социальный эффект реализации стратегий активного долголетия / В. И. Алешникова, Т. А. Бурцева, З. А. Нуриддинов // Управление. — 2020. — Т. 8, № 4. — С. 86–93. — DOI 10.26425/2309-3633-2020-8-4-86-93. EDN KOXBNI.
21. Корнилова, М. В. «Активное долголетие»: поиск ответов на новые вызовы (на примере программы «Московское долголетие») // Дискурс. — 2023. — Т. 9, № 6. — С. 74–89. — DOI 10.32603/2412-8562-2023-9-6-74-89. EDN BJUKVF.
22. Васильева, Е. В. Индекс активного долголетия в регионах России: альтернативный подход / Е. В. Васильева // Народонаселение. — 2022. — Т. 25, № 3. — С. 128–143. — DOI 10.19181/population.2022.25.3.10. EDN UMOKEF.
23. Лаврикова, Ю. Г. Концепция активного долголетия как инструмент обеспечения экономической безопасности территории в условиях старения населения / Ю. Г. Лаврикова, Е. В. Васильева // Экономика и управление. — 2022. — Т. 28, № 1. — С. 25–32. — DOI 10.35854/1998-1627-2022-1-25-32. EDN MPRHIU.
24. Синявская, О. В. Активное долголетие в России в условиях экономической стагнации: что показывает динамика индекса активного долголетия? / О. В. Синявская, А. А. Червякова // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. — 2022. — № 5(171). — С. 94–121. — DOI 10.14515/monitoring.2022.5.2043. EDN GNFMLV.
25. Фролова, Е. А. Индекс активного долголетия в регионах Сибири / Е. А. Фролова, В. А. Маланина // Экономика региона. — 2021. — Т. 17, № 1. — С. 209–222. — DOI 10.17059/ekon.reg.2021-1-16. EDN RESRUA.
26. Varlamova, M. Active Ageing Index (AAI) in Non-EU Countries and Subnational Level. — Brussels : UNECE, 2018. — 47 p. — DOI 10.13140/RG.2.2.26188.87682.
27. Zaidi, A. The New Asian Active Ageing Index for ASEAN+3 / A. Zaidi, J. Um // Asia-Pacific Sustainable Development Journal. — 2021. — Vol. 28, № 1. — Pp. 33–64. — DOI 10.18356/26178419-28-1-2.
28. Видясова, Л. А. Предметное поле исследований активного/отложенного старения: результаты наукометрического анализа и картирования / Л. А. Видясова, И. А. Григорьева // Вестник Санкт-Петербургского университета. Социология. — 2023. — Т. 16, № 1. — С. 4–26. — DOI 10.21638/spbu12.2023.101. EDN NXUANC.
29. Григорьева, И. А. Поле изучения занятости пожилых. Пересечение интересов государства, общества, семей и пожилых // Персонал старшего возраста как человеческий капитал современного общества: условия, возможности, ограничения : Сборник материалов дискуссионной площадки VI Всероссийского социологического конгресса, Санкт-Петербург, 09 декабря 2021 г. — Нижний Новгород : Национальный исследовательский Нижегородский государственный университет им. Н. И. Лобачевского, 2022. — С. 25–33. EDN QFXFUM.
30. Корчагина, И. И. Материальные депривации в оценках бедности / И. И. Корчагина, Л. М. Прокофьева, С. А. Тер-Акопов // Народонаселение. — 2019. — № 2. — С. 51–63. — DOI 10.24411/1561-7785-2019-00015. EDN JFLDAB.
31. Анисимов, В. Н. Продолжительность жизни и долгожительство у представителей творческих профессий / В. Н. Анисимов, Г. М. Жаринов // Успехи геронтологии. — 2013. — Т. 26, № 3. — С. 405–416. EDN RBXKUX.
32. Кузнецова, П. Недоходная бедность пожилых // ЭКО. — 2018. — № 3(525). — С. 27–43. EDN TIVZID.
33. Ferrer, J. G. Social Tourism and Healthy Ageing / J. G. Ferrer, M. F. Sanz, E. D. Ferrandis, S. McCabe, J. S. Garsia // International Journal of Tourism Research. — 2015. — Vol. 18, № 4. — Рр. 297–307. — DOI 10.1002/jtr.2048.
Оригинал публикации: Иванова, А. Е. Индекс активного долголетия как инструмент оценки социально-демографической политики: проблемы использования и резервы повышения эффективности / А. Е. Иванова, С. А. Вангородская // ДЕМИС. Демографические исследования. 2026. Т. 6, № 1. С. 19–39. DOI 10.19181/demis.2026.6.1.2. EDN KXRUJR. Ссылка.